Оставалось одно из двух: либо Тархан-городцу прядут на кривое веретено какие-то неведомые злые силы, либо виновата она сама, Мирава. Склонялась она ко второму. В тот летний вечер, обозлившись на хазар, она невольно вытащила с Темного Света столько холодов и непогоды, что погиб урожай во всей волости. Что если это ее чары так и не рассеялись? Да если бы она знала, как их снять! Мирава не могла припомнить, к кому взывала, какие слова говорила. Тогда ей будто бы их подсказывал кто. И где теперь искать этого хитреца?

Тянуло рассказать об этом матери – Огневида бы подсказала, как беде помочь.

Но утром, пока завтракали, Мирава так и не собралась с духом. Она ведь всегда говорила, что не хочет знать никаких этих сил, никаких невидимых помощников, полученных от старой бабы Светлочи, ни материных, ни еще каких. И вот все же взялась за ворожбу – да натворила дел…

Так и стали прощаться, ничего не решив.

Когда Мирава, в последний раз обняв мать, вышла во двор и села сани, а Ольрад взял вожжи, вдруг из-за угла выскочила Заранка в платке и своем овчинном полушубке. И с налета бухнулась в сани.

– Гони, Радята!

– Ты что! – Мирава едва не упала и уцепилась за сестру. – Попрощались же!

– Я не прощаться. Я с вами еду. Радята, поехали!

– Ты? Зачем? Чего тебе там делать?

Заранка взяла Мираву за рукав и сунулась к самому ее уху:

– Это я Ярдара испортила. Мать не знает ничего. Ну, поехали скорей!

* * *…Сухая старая верба стояла на самой краю болота – дальше живому человеку не было пути по трясучим кочкам, меж которыми блестела темная вода. Сейчас, ночью, под лунным светом, эта вода казалась зрачками болота – тысячей глаз, которой Навь наблюдает за глупой девкой, что сама явилась ей на поживу.

Еще издали достигал слуха заунывный скрип, похожий на вой существа, уже уставшего выть. Как ни готовилась Заранка к своему делу, а при виде вербы остановилась и не сразу заставила себя сделать еще шаг. Верба засохла давным-давно, сама Огневида не застала ее зеленой. Когда Огневида, едва вышедшая замуж, впервые пришла сюда со старой Светлочей, верба уже была мертвой. Уже торчали, как кости сгнившего трупа, сухие обломанные ветки, уже накренилось древесное тело, а кора давно сползла с него и обратилась в труху.

Уже тогда в середине ствола имелось большое дупло – хоть человек влезет, черное изнутри, усыпанное сором. Оно было так велико, что сам ствол казался лишь скорлупой огромного ореха. Внутри дупла сор был не простой: десятилетиями все ведуньи окрестных земель отсылали на эту вербу хвори и болезни, порчу и тоску. Они копились здесь, впитывая скорбь сотен людских судеб, и старая верба трещала, не в силах столько горя в себя вместить.