Норман просто понаблюдал за дочерью, которая бредила и бормотала что-то себе под нос, не обращая на нас внимания, после чего попрощался и ушел. Мне следовало сделать то же самое, но тут в ее бессвязном бормотании я смогла различить:

— Это я… я должна быть главной героиней… я… это моя судьба… принц… отец… все должны любить меня… я — главная героиня… несправедливо, несправедливо, что я пережила все это и не получила заслуженный счастливый конец… — говорила она себе под нос, прижавшись к стене и смотря в пустоту. Однако ее уверенность несколько отличалась от обычного помешательства. Она могла как сама себя убедить в этом, так и…

Сама не знаю, почему я задала следующий вопрос:

— Ты… знаешь оригинальный сюжет? — промолвила я негромко. До этого, несмотря на все попытки не только наши с отцом, но и дознавателей или стражников, достучаться до сознания Алиссии не получалось. Она просто не реагировала на внешние раздражители, точно пребывала в трансе. Однако после одного моего вопроса, девушка внезапно перестала бормотать и вздрогнула. А после резко обернулась и посмотрела на меня недоверчивым, шокированным взглядом.

— Ты… ты знаешь? — посмотрела она на меня с осознанием, а после истерично и зло засмеялась. — Ты знаешь? Ты такая же, как я? Верно? Потому так поменялась и все у меня забрала? Ты все знаешь!!! — внезапно начала она биться в истерике: вырываться.

Я сама была так шокирована, что отстраненно заметила, как, привлеченные шумом в камеру Алиссии вбежали смотрители и сделали успокоительный укол, пока она визжала и вырывалась. По ее лицу катились слезы, а она то рыдала, то смеялась и кричала, что я украла ее жизнь.

Несмотря на укол успокоительного, на плаху ее привели в плачевном состоянии. И вместо последнего слова, она продолжала кричать на меня:

— Скажи им! Скажи, что я — настоящая. Это я — главная героиня. Скажи им, скажи! Ты же знаешь, что эта жизнь должна быть моей! Ты должна была сдохнуть! Такова твоя роль! — кричала она, пока на ее голову не накинули мешок.

Через пять минут все было кончено.

До самого вечера мы с отцом не разговаривали и не обсуждали произошедшее. Однако, перед сном он спросил:

— Ты понимаешь, о чем она говорила? — только и спросил он. Произносить имя казненного предателя нам более не позволялось законом. Но даже без этого отец был достаточно горд, чтобы все еще считать Алиссию своей дочерью, потому с момента задержания, не говорил он ней иначе, как «она». Я знала, что ее имя было вычеркнуто из семейного реестра в день моего похищения.

Потому и удивилась, что он вообще о ней заговорил.

Не знаю, почему, но эта ложь далась мне с трудом, и я ответила:

— Нет. Я совершенно не понимаю о чем она говорила, — покачала я головой, не сомневаясь, что отец понял о моем лукавстве.