Забираюсь в просторную фаянсовую ванну, ополаскиваюсь. Намыливаю сплетенную то ли из шерсти, то ли светлого конского волоса мочалку и принимаюсь оттирать кожу от грязи и пота.

Вода из крана течет только прохладная, но меня это не останавливает. До сих пор в ванной комнате приходилось прятать собаку, а раздеваться при ней и принимать водные процедуры совершенно не тянуло! Когда я смогу помыться в следующий раз, неизвестно, — так что отмываю себя с той беспощадностью, которой учил меня в детстве великий Мойдодыр!"

"На выходе из ванны, кажется, кожа скрипит, а ощущение свежести и бодрости заполнило каждую клеточку тела! Одеваюсь в чистое, светлое платье, и снова брожу по комнате.

Вскоре Миргаш приносит мясо, на сей раз уже не таясь, в большой, помятой кастрюле без крышки. С почтительным поклоном вручает и тут же удаляется.

— Это последняя порция мертвого белка, — обещаю псу, пока тот жадно вгрызается в еду. — В следующий прием пищи наешься свежатины: кроликов или мышей — кого ты там больше любишь! Но учти, ты должен быть паинькой, если хочешь дожить до свежей дичи.

Пес жует, почти не сводя с меня понимающих глаз, окрашенных зеленым мерцанием.

Хотя понемногу начинаю привыкать к этому свечению, когда я сталкиваюсь с ним взглядом после небольшого перерыва, по спине каждый раз ползут острые мурашки. Помнится, я очень боялась в детстве Собаку Баскервилей, а тут такой знатный триггер!

— Знаешь, если бы ты не был Сереньким, ты бы у меня стал Баскервилем… И не возмущайся! — требую у глухо зарычавшего пса. — Это имечко принадлежало самой грозной собаке в мире. Носить его стало бы честью для твоей собачьей репутации.

За болтовней с волкодавом время проходит быстрее.

Вечером Миргаш доставляет в спальню поднос с ужином, и я испытываю невыразимое облегчение — не придется спускаться в трапезный зал и ловить на себе пытливые взгляды Кейрона.

Когда слуга забирает поднос вместе с пустой кастрюлей, он желает мне доброй ночи. Еще одна веха — мой последний день во дворце официально закончен. После этого я добрых пол часа стою у окна, любуясь ярко-алым закатом.

Иногда выглядываю в коридор, чтобы проверить, сдержал ли принц слово. Вдруг передумал и выставил стражу? Стражей не замечаю, но волноваться перестать не могу, словно тревога намертво въелась в нейроны.

Когда, наконец, наступает ночь, переодеваюсь в мешковатое платье, а дверь оставляю незапечатанной для Дариуса, как мы доваривались. Нервно хожу по комнате, напряженная, как натянутая пружина, и под звук моих шагов тихонько подвывает пес. Будто ему передалась моя нервозность, и он выпускает волнение в своей собачьей манере.

Не знаю, сколько кругов я намотала по комнате, прежде чем усталость берет свое.