Кто еще мог прятать тела в погребе? Только хозяин или его сыновья.

Евгений все-таки закурил, подойдя вплотную к форточке, но дым почему-то тянуло обратно в комнату вместе с унынием и сыростью, и, пару раз глубоко затянувшись, он затушил сигарету.

Как горько думать, что отец сам пригласил свою смерть, сочтя ее единственным выходом…

– И что ваш уголовник? – спросил он. – Не говорил, справился он с задачей?

– Сказал, что да.

– И на том спасибо.

Евгений смотрел в темное стекло и видел зыбкое отражение комнаты, теплый свет простой трехрожковой люстры и Лидию, растерянно стоящую возле двери. А того, что творится за окном, совсем нельзя было разглядеть.

Что ж, он получил доказательство, что отец не виноват, но он и без них должен был в это верить, и ненависть к самому себе, терзавшая его все эти годы, была напрасной.

Только это не меняет ничего. Сейчас он наденет мокрые ботинки и вернется в свою тень жизни.

– Спасибо, Лидия Александровна, – сказал он, не оборачиваясь, – а почему вы раньше не сказали мне об этом?

– Простите, но я как-то не ассоциировала вас с писателем Горьковым.

– Ясно. Могли бы и сами разыскать родственников, но вы, наверное, много таких исповедей каждый день слушаете. По всем не набегаешься.

– Простите.

– Простите вы. И прощайте.

Лидия молча смотрела, как он одевается. Евгений всунул ноги в ботинки, холодные, как лягушки, накинул куртку, взял шарф и повернулся к двери, решив застегнуться на лестнице. Он не разобрался сразу с замком, Лидия подошла, протянула руку и открыла дверь. Евгений шагнул за порог, и не оглядывался, и не знал, кто первый начал, но через секунду они уже целовались, и он вспомнил, что обниматься через порог – плохая примета, и шагнул обратно, и хотел захлопнуть дверь, но язычок замка клацнул по косяку и дверь со скрипом раскрылась.

Это отрезвило Евгения, он отступил, тяжело дыша.

– Никак нельзя, Лида. Прости.

И быстро сбежал по лестнице.

Только войдя в вестибюль метро, Евгений заметил, что куртка его расстегнута, а шапку и шарф он так и нес всю дорогу в руках.

⁂"

"Юрий Иванович хоть и жаловался, что военные козлы, потому что не желают по просьбе хороших людей досрочно освобождать из заточения других хороших людей, но общий язык с солдатиками нашел быстро. Ребята показали им окно камеры Зейды, под которым следовало гулять, а к самому Виктору Николаевичу отправили гонца с Яниным шоколадным батончиком и распоряжением поглядеть на улицу.

Они с Юрием Ивановичем постояли минут двадцать, смеясь и посылая воздушные поцелуи, но окно располагалось слишком высоко, чтобы разглядеть в нем хоть небольшой фрагмент товарища Зейды.