Все у нее выходило ладно, быстро, с огоньком. Лук шкворчал на сковородке, источая тонкий сладковато-пряный аромат, в кастрюльке булькала вода, а под ножом, ритмично стучащим по доске, будто сама собой распадалась на кусочки желтая картофелина. Пританцовывая, Ленка бросала нарезанные овощи в суп и тут же тянулась к полке с пряностями, а потом к лопаточке, чтобы помешать лук, и к холодильнику за банкой томатной пасты, и все это выходило у нее плавно и грациозно, как в балете.

Федор засмеялся.

– Что, пап?

– Ничего. Просто любуюсь."

"– Да я все уже. Посуду только помыть.

С точностью отрегулировав огонь под кастрюлькой, Лена прикрыла ее крышкой и вытерла руки подолом фартука.

– Я помою, – сказал Федор, – может, чайку попьем?

– Давай.

Пока он намывал сковородки, Лена заварила чай и сделала по бутерброду с колбасой. Сидели так уютно, что Федору не хотелось ничего говорить, но все-таки он набрался духу.

– Ты, Лена, пожалуйста, относись к маме поласковее, – начал он, понимая, что выходит фальшиво и неловко, – она очень беспокоится, как ты воспримешь ее положение.

Лена пожала плечами:

– Так а мне что? Были бы здоровы оба, и, надеюсь, у этого ребенка будет более счастливое и адекватное детство, чем было у меня.

Федор поморщился:

– Лена, я прошу тебя, не начинай! Только не сейчас, ладно?

– Пап, ты спросил, я ответила.

– Лена, мы признали, что были не правы, воспитывали тебя неверно и испоганили тебе детство. Ты имеешь право нас ненавидеть, только я очень тебя прошу – не прямо сейчас. Побереги маму, пока она в интересном положении.

– А можно хотя бы дослушать? Папа, что было, то было, никакой иронией ты это не замажешь, и простить я не могу не потому что не хочу, а не получается, – Лена вздохнула, – потому что как ты думаешь, человек с перебитым хребтом простит того, кто с ним такое сделал? Может быть, на целый день уговорит себя, что простил, а следующим утром увидит бегуна в парке и подумает: ах, если бы не этот гад, то я бы сейчас тоже так бегал.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, Леночка, – сказал Федор, поежившись от холодных слов дочери.

– Но я подумала, что вот была я ребенком, а теперь выросла, так и мама тоже могла измениться. Я поняла, что сама отвечаю за себя и свою жизнь и поэтому обязана признавать такое же право за другими людьми. Я другая, и она другая, у меня новая жизнь, и у нее тоже, и общаться мы теперь можем по-новому, как два взрослых человека. А детство изуродованное… – она улыбнулась, – что прошло, то прошло. Надо ампутировать его, как гангренозную конечность, и научиться ходить на костылях.

– Как ты четко излагаешь.

– Учителя хорошие были. Мама тоже в свое время не испытывала трудностей с формулировками.