В конце августа и в сентябре я пару раз ходила ее навестить. В первый раз я застала ее спящей, а когда пришла во второй, мне сказали, что ее выписали. Домой из больницы она так и не вернулась. Не зная, что предпринять, в начале ноября я порасспрашивала ее соседей; они и сообщили мне, что синьора Оливьеро так и не оправилась после болезни и ее забрала к себе в Потенцу сестра; вернется ли она в Неаполь и выйдет ли на работу, оставалось неизвестным. Тогда я набралась духу и спросила Альфонсо, не разрешит ли он мне иногда брать его учебники, которые ему купил брат. Он очень обрадовался и предложил мне заниматься вместе, например дома у Лилы – с тех пор, как она начала работать в лавке, квартира пустовала с семи утра до девяти вечера.

На том мы и порешили.

Но как-то утром Альфонсо подошел ко мне и немного сердито сказал:

– Загляни в лавку к Лиле, она просила.

Альфонсо уже знал, зачем я ей понадобилась, но Лила заставила его поклясться, что он не проболтается, и мне не удалось вытянуть из него ни слова.

После обеда я пошла в новую лавку. Кармен, улыбаясь сквозь слезы, показала мне открытку из далекого города Пьемонта, где служил ее жених, Энцо Сканно.

Лила тоже получила открытку, от Антонио, и я уже подумала, что она позвала меня только для того, чтобы ее показать. Но я ошиблась. Она не показала мне открытку и даже не сказала, о чем ей писал Антонио, вместо этого взяла меня за руку потащила в подсобку.

– Помнишь наше пари? – весело спросила она.

Я кивнула.

– Кажется, ты проиграла?

Я снова кивнула.

– Хочешь не хочешь, а придется тебе оканчивать школу на все восьмерки.

И опять я кивнула.

Тогда она вручила мне два больших, аккуратно упакованных пакета. Это были новые школьные учебники.

29

Пакеты весили чуть ли не тонну. Дома я, сгорая от нетерпения, развернула их и обнаружила не старые и потрепанные, а новехонькие, пахнувшие типографской краской книги. Кроме учебников Лила купила мне и словари – толковый Дзингарелли, греко-итальянский Роччи и латинско-итальянский Калонги-Георга, которых у меня никогда не было, так как учительница Оливьеро не смогла их для меня раздобыть.

Мать, у которой для меня всегда находилось словечко пообиднее, при виде такой роскоши вдруг расплакалась. Удивившись и даже испугавшись, я подошла к ней и погладила ее по плечу.

Трудно сказать, что вызвало ее слезы: то ли отчаяние перед нашей бедностью, то ли щедрость жены колбасника. Но она быстро успокоилась, буркнула что-то себе под нос и ушла заниматься своими делами.

В комнатушке, где я спала вместе с сестрой и братьями, у меня был грубо сколоченный, источенный жучками небольшой стол, за которым я делала уроки. Я расставила на нем свои сокровища и, окинув взглядом ровные стопки книг, испытала прилив энергии."

"Дни летели один за другим.