Когда из Милана я приехала в Пизу, то на вокзале, оглядевшись, сказала себе: а почему бы не шикануть еще разочек? То же искушение охватило меня по возвращении в Неаполь, посреди толкучки на пьяцца Гарибальди. Вот бы прикатить в родной квартал на такси, развалившись на заднем сиденье, и ждать, когда услужливый водитель распахнет передо мной дверцу и протянет мне руку. Но я сдрейфила и поехала на автобусе. Тем не менее во мне явно что-то изменилось, потому что, когда я поздоровалась с Адой, гулявшей на улице с дочкой, она скользнула по мне рассеянным взглядом и прошла мимо. Через несколько шагов она остановилась, обернулась, вернулась назад и сказала: «А я тебя и не узнала. Ты так изменилась, прямо на себя не похожа».

Поначалу мне это понравилось, но вскоре я задумалась. Что с того, что я изменилась? Какая мне в том польза? Я хотела оставаться собой, продолжать быть связанной с Лилой, с нашим двором, с потерянными куклами, доном Акилле и всем прочим Только так я могла понять, что именно со мной происходит. С другой стороны, противостоять переменам было трудно, и за то короткое время я помимо собственной воли изменилась гораздо больше, чем за годы учебы в Пизе. Весной вышла книга, и этот факт подействовал на меня намного сильнее, чем получение диплома. Я показала книгу отцу, матери, братьям и сестре; они молча смотрели на нее, передавая друг другу, но и не подумали открыть. С робкими улыбками они разглядывали обложку – точь-в-точь как полицейские, изучающие фальшивую купюру. «Моя фамилия», – недовольно обронил отец, как будто обнаружил, что я стянула у него кошелек.

Прошло несколько дней, и в газетах появились первые рецензии. Я читала их с волнением, огорчаясь по поводу даже самой незначительной критики. Благожелательные отзывы я зачитывала вслух всей семье, и отец светлел лицом. Элиза как-то, хихикнув, сказала: «Лучше подписывайся как Ленучча. Элена хуже звучит».

В те суматошные дни мать купила фотоальбом и начала вклеивать в него статьи, в которых меня хвалили. Однажды утром она спросил:

– Как зовут твоего жениха?

Она и без того это знала, значит, задала свой вопрос неспроста.

– Пьетро Айрота.

– Значит, и ты станешь Айрота?

– Да.

– А если ты напишешь вторую книгу, на обложке напишут «Элена Айрота»?

– Нет.

– Почему?

– Потому что мне нравится Элена Греко.

– Мне тоже.

Книгу она так и не прочла. Отец, Пеппе, Джанни и Элиза ее тоже не читали. Ее не читал никто из нашего квартала. Однажды утром пришел фотограф и добрых два часа снимал меня – в парке, на улице, перед туннелем… Один снимок был напечатан в газете «Иль Маттино». Я думала, что соседи начнут останавливать меня на улице и все-таки прочтут книгу, хотя бы из любопытства. Но нет.