Меня поразил не столько ее жест, сколько ее руки – опухшие, исцарапанные, в засохших болячках. На большом пальце левой руки был свежий, но уже успевший воспалиться порез. Что же у нее под повязкой на правой, подумала я.

– Что у тебя с рукой? – спросила я.

Она отшатнулась от меня и спрятала руки в карманы.

– Ничего. Когда разделываешь мясо, вечно по пальцу попадешь.

– Ты разделываешь мясо?

– Куда поставят, то и делаю.

– Расскажи Бруно.

– Бруно то еще дерьмо. Он появляется здесь с одной целью: затащить кого-нибудь в термический цех и оттрахать.

– Лила!

– Это правда.

– Тебе здесь плохо?

– Мне отлично. Тут доплачивают по десять лир в час за то, что работаешь в холоде.

– Эй, Черулло, две минуты прошли, – окликнул ее напарник.

– Иду, – ответила Лила.

– Синьора Оливьеро умерла, – тихо сказала я.

Лила пожала плечами.

– Она давно болела, все к тому шло.

Заметив, что напарник Лилы нетерпеливо топчется возле тележки, я выпалила:

– Она прислала мне «Голубую фею».

– Что еще за «Голубая фея»?

Я смотрела на нее, не в силах поверить, что она действительно не помнит, о чем речь, но ее недоумение казалось вполне искренним.

– Рассказ, который ты написала в десять лет.

– Рассказ?

– Книгу. Мы называли его книгой.

Лила поджала губы и покачала головой. Она нервничала, потому что ей надо было возвращаться к работе, но при мне продолжала делать вид, что ей на все плевать. Мне было пора убираться.

– Да уж, давно все это было, – сказала она и поежилась.

– У тебя что, температура?

– Нет, все в порядке.

Я порылась в сумке и протянула ей листки. Она их взяла. Я поняла, что она их узнала, но лицо ее осталось бесстрастным.

– Я была самонадеянной дурочкой, – пробормотала она.

Я поспешила заверить ее, что она ошибается.

– Это прекрасный рассказ! – воскликнула я. – Я перечитала его и поняла, что он никогда не выходил у меня из головы. Из него и родилась моя книга.

– Из этой фигни? – Она громко рассмеялась. – Тогда твой издатель просто чокнутый.

– Черулло, я тебя жду! – крикнул напарник.

– Достал уже, – прошипела Лила."

"Она сунула листки в карман и подхватила меня под руку. Мы направились к выходу. Я думала о том, как наряжалась, собираясь к ней, и с какими трудами до нее добиралась. Я воображала, что мы будем делиться воспоминаниями и, утирая слезы, делать друг другу признания. Вместо этого мы пробирались через грязный цех, на Лиле было толстое пальто, провонявшее жиром, а я изображала из себя девочку из хорошей семьи. Я сказала, что ее Ринуччо – просто прелесть, такой умненький, а заодно похвалила ее соседку и спросила, как поживает Энцо. Ей было приятно, что я похвалила ее сына; она согласилась, что с соседкой ей повезло, но, когда я упомянула имя Энцо, ее лицо осветилось.

– Он добрый и щедрый, – сказала она.