Это вторая причина для отказа. Я… я не хочу боли — ни себе, ни тебе.

Дима шумно выдохнул. Восхитившая его однажды предусмотрительность Лары сегодня стала раздражающим препятствием. Нельзя просчитывать всю свою жизнь наперед, нельзя брать теоретически возможный финал за константу, но именно так Лара и поступала. Принятое ею решение целиком и полностью основывалось на грандиозной убежденности в том, что шансы на их расставание несравнимо выше шансов на счастливое совместное будущее.

Что могло убедить ее в обратном? Что? Слова, обещания, клятвы? Нет. Поступки? Какие поступки? Кольцо?

Дима невесело усмехнулся. Попытаться заманить в брак женщину-адвоката? Да еще настолько поспешно? Это практически анекдот. Быть может, большинству женщин брак и мерещился гарантией вечности, заставляющей позабыть о прежде очевидных проблемах и конфликтах, но Лару процедурой надевания юридических кандалов не очаруешь.

— Расскажи мне, — попросил он наконец. — Расскажи мне про себя. Пожалуйста. Мне нужно знать.

Лара долго смотрела на него, сохраняя молчание. На ее лице непонимание сменилось сомнением, сомнение — нерешительностью, нерешительность — принятием. Она кивнула и опустила взгляд.

Ее голос, ровный и не получивший эмоций, наконец-то поведал Диме все, что он столько месяцев жаждал узнать.

После ее рассказа Дима осознал, что она видела мир совсем другим: для нее в нем все плохое случилось, а хорошего не было и не будет. Для нее не будет. Для иной оптики мировоззрения требовалось больше положительного опыта, больше неподкрепленной ничем и тем не менее сильной надежды, а в словах Лары ни разу не проявилось ни того, ни другого.

Теперь Дима знал ее другой: переломанной и израненной, из последних сил старающейся закрыться от мира, не позволяющей никому узнать, что творится у нее на душе.

За нее было больно до разрывающегося внутри сердца. Нестерпимо больно лишь представлять, как она проживала и проживает каждый свой день. Понимать, что случившееся не принадлежит к разряду поправимого. Знать — без всякой иллюзии, — что нанесенная Ларе рана не затянется никогда, что она сама ни за что не даст этой ране зажить.

Что он мог сделать? Как мог объяснить, что ему не просто не все равно — что он чувствует ее боль, что его ранит то, что эта боль не подвластна ему ни в чем?

Какими словами он мог доказать Ларе, что никуда не денется? Что любит — действительно, по-настоящему ее любит, — и ничего его любви не изменит? Мог ли он утверждать это с уверенностью, мог ли обещать?

Он верил, что мог. Но знал, что Ларе не нужны его слова.

Он мог быть уверен в чем угодно — и без толку, потому что ее страх, страх привязаться и потерять — был весомее любого желания рискнуть ради возможного счастья. У нее не было сил рисковать.