Рыжий не реагировал. Он зевал, презрительно отворачивался и лишь иногда, когда Мавр подбегал слишком близко, грозно рычал, обнажая желтые зубцы когда-то могучих клыков.

Халатность рыжего Мавр расценил как нечто оскорбительное. Такое чувство испытывают маленькие дети, когда у них отнимают любимую игрушку. Он топал ногой, призывно ржал, но, получив за панику нагоняй от матери, успокоился. Мавр вспомнил, что есть речка и масса других развлечений. На Укола он больше не обращал внимания.

Река встречала его чудесными запахами, свежестью, бестолковым гомоном ребятишек. Осторожно, без брызг, Мавр входил в воду и шел на глубину. Когда вода доходила ему до крупа, он покрепче упирался ногам и в дно и вставал против течения. Густое стекло воды переливалось и ослепительно блестело. Мавр фыркал, мотал головой и от удовольствия брыкался. Иногда он играл. Внезапно вскинувшись, он всем телом рушился на воображаемого противника и с веселым ржанием колотил его частыми ударами передних ног.

За эти своевольные отлучки Мавру иногда влетало, и довольно здорово. Особенно неистовствовал Филин. «Обопьешься, черт!» – бешено орал он размахивая кнутом. Мавр мгновенно прыгал в сторону и вихрем пускался наутек. Филин гикал, свистел, сыпал вслед ругательствами. Человек он был вспыльчивый, нервный, но лошадей любил и толк в них понимал. Видел, что за конь растет, а потому берег и лелеял. Видно, рассчитывал на него."

"Любил Мавр и ночи с их таинственной тишиной и мягким дрожанием далеких звезд. Задрав голову, он подолгу смотрел на одинокий белесый желток луны и горько всхрапывал, вернее, всхлипывал. То, что он испытывал, трудно передать. Это была не тоска, не грусть, а что-то властное тревожно-зовущее. Может, он чувствовал, что скоро придется расстаться с матерью, с этим прекрасным лугом, на котором провел столько незабываемых, неповторимых минут, а может быть, он уже слышал звук колокола и горячее дыхание соседей, распластавшихся в бешеном карьере? Кто знает? Он и сам об этом не знал.

А потом они вместе с матерью щипали траву. Какая была она сочная, вкусная, нежная!

При этом счастливом воспоминании своего детства Мавр пожевал губами, еще ниже опустил голову и грустно вздохнул.

– Ну, Мавр, пора и честь знать, – проговорил Филин, наступая на жеребца.

Мавр, чуя недоброе, насторожил уши и окаменел. Остановился и Филин. Откинулся, неожиданно крякнул.

Крякнуть было от чего. За полтора года Мавр превратился в великолепного жеребца. Каждая линия его поджарого сухого тела говорила о породе. Поражали легкая голова, изящная гибкая, лебединой формы шея, мощная, идущая на конус грудь, длинные, крепкие, с ярко очерченными сухожилиями ноги.

Филин сделал шаг вперед. Мавр напрягся, и под кожей, мягкой и эластичной, как замша, заиграла сталь мускулов.