И в эту дыру мы с вами просто обязаны влезть.

Я обвел помещение тяжелым взглядом. На его лице маска недоверия треснула, уступая место хищному, напряженному интересу. Дошло.

— Вы хотите монополию на поставку железа для одной дороги в одной стране? Это мелочь, Никита Демидович. Игрушки. Я предлагаю вам другое. Мы с вами станем главными поставщиками металла для всей Европы. Для голландцев, для немцев, для испанцев, которые сейчас сидят без надежного поставщика. И гнать мы будем не сырец, а готовые изделия, которые никто, кроме нас, не сделает. Пушки, которые бьют так, что враг и не поймет, откуда прилетело. Похуже, конечно, чем будем поставлять в нашу армию. Паровые котлы для их фабрик, которые не рванут к чертям собачьим. Опять же — похуже. И даже самовары, — я улыбнулся, — которые в Амстердаме или Париже будут отрывать с руками как диковинку из загадочной Московии. Мы с вами построим торговую империю, которая будет диктовать цены на металл от Лиссабона до Стокгольма. Вот это, я понимаю, дело. А ваша уральская монополия по сравнению с этим — так, пыль на сапогах.

Демидов молчал. Он тупо пялился на карту, но было заметно, что смотрит он сквозь нее, куда-то за пределы этой комнаты, за пределы России. Этот мужик, привыкший мыслить пудами и верстами, для которого вся жизнь была одной большой производственной цепочкой от руды до пушки, впервые в жизни столкнулся с чем-то нематериальным. С политикой, с какими-то биржами, с вещами, которые для него были такой же чертовщиной, как и моя паровая машина. Да, он плел тут свои интриги регионального масштаба. А же предлагал выскочить за пределы, которые он сам себе очертил. И моя близость к Государю явно играла мне на пользу, придавая моим предложениям значимость. Я почти слышал, как в его голове со скрипом проворачиваются тяжелые, ржавые шестерни. Его лицо стало живым. На нем отражалась внутренняя борьба: шок, недоверие, азарт, и, главное, — хищный расчет."

"Этот уральский волк-одиночка, который всю жизнь рвал глотку любому, кто смел сунуться на его делянку, вдруг увидел на горизонте целые стада жирных, бесхозных овец. И рядом — другого волка. Молодого, наглого, но с такими клыками, о которых он и мечтать не мог. С клыками новых технологий и глобального видения. В его голове бьются два зверя: гордыня, привыкшая к единоличной власти, и звериная алчность, которая шептала о горах золота.

— Значит, артель, говоришь… — выдавил он. — Ты мне, стало быть, машины да чертежи, а я тебе — железо да людей. И все это — на равных?

Я смотрел на него сузив глаза. Никаких других раскладов не будет, и он это знал. Демидов поднялся — грузный, массивный, настоящий хозяин своей земли. Прошелся по горнице, его сапоги утопали в персидских коврах. Подошел к окну, долго смотрел на московскую суету.