Он будет вынужден с нами работать. И пока он будет с горящими глазами строить свою железную империю, у него просто не останется ни времени, ни сил на политические интриги. Мы не будем с ним воевать. Мы просто дадим ему такое огромное и прибыльное дело, что он сам про все остальное забудет. Мы свяжем его по рукам и ногам. Золотыми цепями, которые он сам не захочет сбрасывать.

В камине догорали последние поленья. Стрешнев долго молчал, его сухое, пергаментное лицо было непроницаемым. Он медленно раскурил свою трубку, наполнив комнату горьковатым дымом, и только потом поднял на меня глаза.

— Запрячь лютого врага в государево тягло… — наконец произнес он, в его голосе не было ни капли лести, только сухое любопытство. — Бесовская хитрость, барон.

Я снова обернулся к огромной карте России, занимавшей почти всю стену. Долго, не отрываясь, смотрел на это лоскутное одеяло из лесов, степей и рек.

— А ведь это не только про товары, Тихон Никитич, — я сам не выдержал паузы. Мысль, родившаяся из его же слов о внешних угрозах, оформилась окончательно и требовала выхода. — Я слушал вас и понял, что даже я сам вижу лишь половину картины. Главная выгода здесь не в пудах железа и не в аршинах сукна.

Он подошел и встал рядом у карты.

— У нас есть вечная наша беду, — я провел рукой вдоль южных и северных границ. — Набеги с юга, угрозы с севера. Мы огромны и неповоротливы. Пока армия дойдет, от врага и след простыл. А теперь представьте.

Я улыбнулся.

— Представьте целый полк, посаженный на эти железные повозки. С пушками, с лошадьми в особых вагонах, с провиантом на месяц. Не обозы, что месяцами вязнут в грязи, а состав, который за неделю пересекает полстраны. Удар шведов под Нарвой? Через пять дней там стоит дивизия из-под Москвы. Набег крымчаков под Воронежем? Через неделю их встречает сибирский полк, свежий, сытый и злой. Мы превращаем нашу главную слабость — наши пространства — в наше главное, неоспоримое преимущество. Нам больше не нужно держать огромные гарнизоны по всей границе. Нам нужна одна, сильная, мобильная армия и сеть этих железных дорог, по которым мы, как кровь по жилам, можем перебрасывать ее в любую точку, где вскочит нарыв. Это, Тихон Никитич, абсолютная военная гегемония.

Я замолчал. Я выложил все. Это была последняя, наверное, самая важная часть. Связать Демидова, заставить его, своими же руками, ковать оборонный щит и меч для всей России."

"Самым тяжелым будет заставить Демидова поверить в эту идею. Второй проблемой будет — заставить его не убирать меня как конкурента, чтобы единолично воплотить все это. Есть еще третья, четвертая и так далее. Но таков путь.

Стрешнев медленно посмотрел на меня. Его глаза расширились от изумления. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.