Стрешнев замолчал. Картина вырисовывалась паршивая. Я ехал в Москву, чтобы сразиться с матерым волком, который только-только начал обживать свою берлогу и уже считал весь лес своим. Он еще не был всесильным драконом, но клыки и когти уже отрастил что надо.

— Ты для него, барон, досадная помеха, — закончил Стрешнев. — Ты несешь с собой то, чего он страшится пуще огня. Порядок новый. Ты хочешь, чтобы заводы служили всему государству, а не одному хозяину. Ты предлагаешь подход, где правят чертеж и расчет, а не воля одного человека. А он строит свою личную державу, и твое появление рушит все его замыслы. Он увидит в тебе угрозу самому своему бытию. И он будет биться жестоко, подло и до последнего.

Старый боярин откинулся в кресле. Дело было сделано. Он показал мне истинное лицо врага, без прикрас и недомолвок.

— Что же ты, барон, теперь в Москве чинить намерен? Как ты с сим медведем, который всю русскую тайгу своей почитает, речь держать будешь?

Он был прав, черт побери. Все мои заготовленные ходы, с которыми я перся в Москву, разлетелись в труху перед этим портретом уральского хищника. Идти напролом, прикрываясь именем Государя, — глупо. Пытаться переиграть его в подковерных играх — и вовсе смешно. Так что же остается?

Я посмотрел на Стрешнева. В его умных глазах застыл все тот же вопрос: «Ну и что ты будешь делать, барон?». На секунду я реально засомневался. Мой план, который родился почти месяц назад, казался мне самому каким-то бредом.

— Я не стану с ним воевать, Тихон Никитич, — я нахмурился. — Бодаться с ним — это играть по его правилам, на его поле. А я предложу ему свою игру. С такими правилами, которых он не видел.

Стрешнев заинтересованно подался вперед, отставив кубок.

— Чтобы вы уловили суть, мне придется начать издалека, — я взял паузу, пытаясь подобрать слова попроще. Как объяснить человеку, для которого лошадь — это вершина транспортных технологий, то, что и в моем-то мире появилось далеко не сразу? — Есть сила пара, на котором работает все что есть в Игнатовском. Он может вертеть колеса на заводах. Но это, Тихон Никитич, лишь капля в море. Вообразите себе тот же котел и ту же паровую машину, только мы их поставим не на каменный фундамент, а на колеса. На железные колеса.

Я видел, как в его глазах мелькнуло недоумение.

— Повозка самодвижущаяся? — осторожно предположил он. — Пустое баловство, игрушка для государевой потехи.

— Не игрушка, — я покачал головой. — А сила, которая способна перевернуть мир с ног на голову. А теперь представьте, что эта повозка едет не по нашей грязи по колено, а по специально для нее уложенным гладким железным полозьям. Мы в Игнатовском их рельсами зовем. Правда они у нас деревянные пока. По таким вот рельсам повозка сможет тащить за собой целый обоз.