Наверное, казался сумасшедшим, но странное дело — ко мне стали стекаться те немногие, кто сохранил ясность головы и мог хоть капельку управлять ощетинившихся злобой и сталью, превратившихся в неуправляемую толпу казаков, внести подобие упорядоченности в этот хаос. Через подземный ход в крепость устремился поток донцов.

— Доклад!

— Полк Дюжи взял бастион «белого шейха Бобо». Западная стена наша! — отрапортовал мне незнакомый сотник, будто так и надо, будто я старший командир, чином не менее полковника.

— Хан? Где хан?

— Нет хан, вашбродь, кесим-башка хан! — вылез откуда не возьмись Мамаш, внешне свежий как огурчик.

— Соперников множишь на корню⁈ — вызверился я, но тут же отвлекся.

— Аваз-инак просит пощады! — доложил мне задыхающийся Козин, залитый кровью с ног до головы.

— Никита, ты живой?

— Сам не знаю, вашбродь.

Я встал с кресла-трона. Пусть не хан, но Аваз-инак заслуживал моего внимания.

И тут со всех сторон понеслись доклады.

— Мы потеряли восемь человек убитыми и троих ранеными.

— У ханской казны стоят наши люди, но все непросто! Ее атакуют все подряд. Какие-то женщины хватают драгоценные камни.

— Захвачена пушка!

— Не можем пробиться в коридор, ведущий к главным воротам!

Голова и так шла кругом, а тут еще эти доклады. Все случилось слишком стремительно. Весь мой опыт боев с автоматом и рацией в руке не поспевал за развитием событий. И в тоже время я чувствовал, что происходит нечто значительное, словно зацепился за незримую нить, и она несла меня, несла… Куда? Я слышу грохот пушек Тулона? Лязг гусениц танков Рыбалко? Грохот македонских мечей, бьющих в щиты, чтобы приветствовать Двурогого Искандера?

Мне будто открылось окно в будущее. Из него донесся рев слонов, плеск океана, удары бубна, визг зурны. Вспыхнуло пламя, из его языков ко мне шагнула гибкая фигурка, разбрасывая огненные искры шестью руками, закружилась обвитая змеями. Она прильнула ко мне, горячий язык ткнулся в ушную раковину.

— Я жду тебя! — прошелестел пленительный женский голос на незнакомом языке, но я понял каждое слово…

Я встряхнул головой, прогоняя морок.

— Аваз-инак готов сдаться? — переспросил я Козина, уловив главное: Хива наша!

(1) В данном случае речь идет не о калибре фальконета, а о его общем весе, равным примерно 50 кг. Для фальконетов применялись не холщовые, а бумажные картузы, напоминающие вог-боеприпасы в бумажной обертке.

(2) Побочин — полюбовник. В XIX веке на Тереке нравы отличались редкой свободой, особенно, в станице Червленая. По меркам внутренней России девушки и женщины вели себя очень свободно, на грани распущенности, и, что греха таить, даже за гранью.

Глава 19

Хива, западные ворота Ата-Дарваза, 27 мая 1801 года.