Щепки, обломки дерева, исковерканное железо, тучи пыли и дыма, ошметки несчастного бактриана взметнулись в воздух. На месте створок зиял огромный пролом, сквозь который были видны ошарашенные окровавленные лица немногих уцелевших стражников, отброшенных взрывной волной.

Лошади гребенцов заржали, встали на дыбы, но приученные к бою повиновались командам своих наездников. Казаки, пулей проскочив мост, устремились в туннель, весь затянутый кирпичной пылью и горящими угольями. Я бежал уже за ними, срывая на ходу мокрую рубашку и молясь всем богам, чтобы внутренние ворота не успели захлопнуть.

У туннельного проема притормозил — сверху посыпались обломки, — и снова бросился вперед.

Есть!

Створки внутренних ворот распахнуло до упора взрывной волной, уцелевшие туркмены, контуженные, растерявшиеся, улепетывали со всех ног, позабыв об охране, а гребенцы с лихим свистом неслись за ними, рубили на всем скаку. Я увидел все это сквозь красноватую завесу кружившейся перед глазами пыли.

Мы уже в городе!

Я подхватил валявшуюся на земле чью-то саблю и пересек границы шахристана.

Ко мне бросился выскочивший из башни новый стражник, занося для удара клинок. Он на мгновение замер, выпучив глаза — вряд ли на охраняемом объекте когда-либо обнаруживался голый мужик в тюрбане и с саблей в руке. Это его и сгубило. Бежавший за мной Кузьма отоварил его цепью, расколов голову как орех. Напарнику стражника, выбежавшему из второй башни, досталась мой трофейная сабля — с фатальным исходом.

— Кузьма, ты бы цепи снял, а то неудобно перед ребятами, — подначил я великана.

— Кто бы говорил⁈ Трясешь мудями перед басурманками — ни стыда, ни совести!

Мы не сговариваясь закатились от хохота, сбрасывая напряжение.

В ворота заезжала первая арба, предназначенная для устройства баррикады, гребенцы возвращались после недолгой погони, весело переговариваясь. Звук от громкого цоканья копыт их лошадей по древним каменным плитам бился о стены домов замершего в страхе города. На него быстро опускалась ночная темнота, даря не прохладу после жаркого дня, а предчувствие чего-то ужасного, непоправимого.

— Верблюда жалко, — вздохнул Кузьма.

— Я его Васькой назвал.

* * *Наша внезапная атака вызвала в городе хаос и кутерьму. Как мы узнали потом от горожан, на несколько часов Хива погрузилась в анархию, хан заперся во внутренней крепости Куня Арк, приказал закрыть ворота и никого не пускать. Лишь к полуночи его военачальники частично разобрались в случившимся, собрали штурмовые отряды, нарезали им сектора атак — не шибко грамотно, а главное долго, очень долго. Мы использовали это время, чтобы основательно подготовиться.