Наконец она заговорила изменившимся, напряженным голосом, какого он никогда раньше не слышал. Он выпрямился в кресле и опустил руки, прислушиваясь к ее словам.

– Джек, наконец-то пришло время. Я так долго боялась, молчала! Ах, как часто я лежала ночью без сна с этой тяжестью на сердце и молилась, чтобы умереть раньше, чем ты узнаешь обо всем. Ведь я люблю тебя, Джек, если ты уйдешь, я не смогу жить. У меня был мужчина до тебя, Джек, но с того самого дня, когда ты нашел меня плачущей в Люксембурге и заговорил со мной, я была верна тебе во всех помыслах и поступках. Я полюбила тебя с первой секунды и не смела признаться, боясь, что ты уйдешь.

И с тех пор моя любовь росла, росла и… О, я очень страдала, но не смела тебе сказать. Ты не знаешь худшего… Для него сейчас… Господи, да какое мне дело! Он был таким жестоким, таким жестоким! – Она закрыла лицо руками. – Нужно ли мне продолжать? Рассказывать тебе… Ты не представляешь, Джек…

Он не шевелился. Глаза его казались мертвыми.

– Я… я была так молода, ничего не понимала. А он говорил… говорил, что любит меня…

Трент встал и ударил по свече сжатым кулаком. В комнате наступила тьма.

Колокола церкви Сен-Сюльпис пробили час. Сильвию било в лихорадке:

– Я должна закончить… Ты ни о чем не спрашивал… А потом было слишком поздно… И мой ребенок, который связывает меня с ним, навсегда встанет между тобой и мной! Ради этой жизни он не должен умереть. Его не должны застрелить, ради того, другого.

Трент сидел неподвижно, но мысли его неслись потоком. Сильвия, маленькая Сильвия, которая делила с ним его студенческую жизнь, которая безропотно переносила тоску и голод осады, стройная голубоглазая девушка, которую он так нежно любил, которую дразнил и ласкал, которая иногда даже раздражала его своей страстной преданностью… Неужели это та же Сильвия плакала там, в темноте?

Он стиснул зубы.

Пусть он умрет… Пусть умрет… Но тогда, ради Сильвии и ее ребенка, да, тогда он должен пойти… Он знал, что должен сделать. Но Сильвия… Теперь все изменится. Смутный ужас охватил его, когда все было сказано между ними. Дрожа, он зажег свечу."

"Она все так же лежала на кровати. Кудри обрамляли ее лицо. Маленькие белые руки она прижимала к груди. Он не мог ее оставить, но и остаться не мог. Он и не догадывался раньше, что любит ее.

Она была для него просто товарищем, эта девушка, его жена… А теперь оказалось, что он любит ее всем сердцем, теперь, когда слишком поздно. Зачем? Потом он подумал о том, другом существе, которое связывало ее навеки с тем, кому угрожала казнь. С проклятьем он бросился к двери, но она не открылась, наверное, он сам и запер ее, когда вошел. Тогда он вернулся, опустился на колени перед кроватью, зная, что даже ради спасения своей жизни не посмеет оставить то, что стало смыслом этой жизни.