IIIБыло четыре часа утра, когда он вместе с секретарем американской миссии вышел из тюрьмы, где держали приговоренных к смерти. Кучка людей собралась вокруг кареты посла перед тюрьмой. Лошади били копытами по обледенелой мостовой. Кучер съежился на козлах, укутавшись в меха. Саутуорк помог послу сесть в экипаж и пожал руку Тренту, поблагодарив его за приезд.

– Как этот негодяй смотрел на вас, – сказал посол. – Ваши показания не сделали ему чести, но шкуру спасли. По крайней мере на время. И предотвратили осложнения.

Посол вздохнул.

– Мы свое дело сделали. Теперь пусть докажут, что он шпион, и мы умываем руки.

Поедем, господин Саутуорк. И вы тоже, господин Трент.

– Мне нужно сказать пару слов господину Саутуорку, я его не задержу, – поспешно сказал Трент – Прошу вас, помогите мне. Вы же знаете историю этого мерзавца. Знаете, что у него в квартире находится ребенок. Перенесите его ко мне. Если Хартмана застрелят, он будет жить у меня.

– Понимаю, – серьезно сказал Саутуорк.

– Вы немедленно поедете за ним?

– Немедленно, – ответил он.

Их руки встретились в теплом рукопожатии. Саутуорк забрался в экипаж, жестом приглашая Трента следовать за ним, но тот только покачал головой и попрощался.

Карета покатила прочь.

Он взглядом проводил экипаж до конца улицы и направился к своему кварталу. Однако пройдя несколько шагов, остановился и повернул в противоположную сторону. Какое-то смутное впечатление, возможно, вид приговоренного, вызывало в нем тошноту. Он чувствовал потребность в уединении и тишине, чтобы собраться с мыслями. События этого вечера потрясли его до глубины души, но он все забудет, все-все, и вернется к Сильвии. Быстрый шаг на какое-то время отодвинул горькие мысли.

Когда он остановился под Триумфальной аркой, вся горечь, несчастье этого дня и всей его попусту растраченной жизни, вернулись с новой силой. Лицо пленника, искаженное ужасной гримасой страха и ненависти, расплывалось тенью перед его глазами. Он бродил взад и вперед под огромной аркой. Чтобы занять свой ум, всматривался в лепные скульптурные карнизы, но пепельное лицо Хартмана его преследовало. Как он скалился от страха!.. Разве от страха? Может быть, на его лице был написан триумф? При этой мысли Трент дернулся, как человек, которому нож приставили к горлу, и заметался по площади, пытаясь справиться со своим состоянием.

Было холодно, но щеки у него горели от злого стыда. Стыда? Но почему? Потому что он женился на девушке, которая имела неосторожность сделаться матерью? Любил ли он ее? Стремился ли он в самом деле к этой богемной жизни? Он заглянул в свою душу и прочел в ней все пороки прошлых лет. Тогда он закрыл лицо от стыда, и в такт тупой боли, пульсирующей в голове, сердце выстукивало историю его будущего. Позор. Стыд.