Князь сопел, ближник опричь начал устраиваться, так и Андрею пора! Вышел, дверь в ложницу прикрыл, да и поскакал борзо во двор. После грозы-то свежо. Небо чистое, звезды сияют…как глаза Аришкины.

Буян нес, как голубь летел! У Берестовских ворот охранные признали Андрея, пустили. Тот намётом до боярского подворья, оставил коня и петлями по проулкам до Аришкиного дома. Бежал, спотыкался. А и силен Всеслав пиво-то глушить.

Влетел в репейник, ругался. Снова бежал, да обирал на ходу с себя репьи-то. Шапку обронил, а где не запомнил. Так со стороны-то глянуть — вылитый Демьян после бражки. Бежит, смеется. Хорошо, не приметил никто, как Гарм по закоулкам-то щемится.

Так и допетлял до Аришиного подворья. Через двор шел не хоронясь — знал, поди, вскинуться некому. Потоптался под распахнутым окошком, порешил не шуметь, ухватился за край, и сиганул в ложницу. Огляделся в полутемной комнате и увидел ее.

Ариша спала, но услыхала шум и подскочила. Глаза огромные, рубашка с плеча белого сползла, освободила из плена красоту. Коса рассыпалась, и даже в ночи золотом полыхала.

— Андрей! — в глазах счастье плещется, радость такая, что через нее и взлететь-то недолго.

Шумской и отвечать не стал, обхватил, к себе тиснул, и носом в волосы зарылся. Душистые, мягкие…

— Неужто, дождалась? Думала не придешь, — голосок шелковый, нежный.

— Я мёртвый к тебе приду. Ты жди токмо. Всегда жди, — покрыл поцелуями быстрыми, жадными личико сияющее.

— Светает уж… Увидят тебя, любый, — вроде и гнала, но держала-то крепко, целовала сама, словно в последний раз видела. — Андрей, что ж так поздно? И вместе не побыть… Пора, увидят!

— Знаю…знаю, Ариша… Еще хоть миг, — пьян бы не пивом, но ею.

Подумал еще, что любая другая бы поняла — хмельной — и осердилась. А Ариша ни слова, ни полслова. Только глаза ясные сияют, полыхают любовью.

Оторвался-то с трудом, и молвил:

— Арина, отец благословение дал свое, грамоту тиснул. Ты пойдешь ли за меня? Я и так посватаюсь, но знать хочу допрежде, — и в глаза глядит, а там снова осенняя речка, да весенний листок поблазнились в предутреннем сизом свете. Так бы и любовался.

Рыжая обомлела, брови вскинула, не веря. Так и стояла молчком, держалась крепко за плечи-то боярские.

— Слово молви, нето, — Шумской улыбался. Счастья-то полны карманы!

— Так ли? Андрюша…Ушам не верю…

— Когда я тебе врал? — вскинулся Шумской, да тут же вспомнил, как притворялся спящим-то. Удружил, Дёмка, да и сам хорош.

Арина будто поняла, о чем думает и засмеялась. И вроде обычно, но у Андрея в голове шибко шумело от хмеля и любви, а потому целовать кинулся, за смех этот — тихий, ласкающий.

Поцелуи-то жаркие, руки смелые…Одного жаль — в подклети завозились холопы, летом-то чай, долго не поспишь. Вставали до света.