Первое время мне казалось, что вокруг кромешная темнота, потом глаза привыкли и стали различать слабое свечение из левого крыла этого каменного мешка, где, видимо, имелось небольшое отверстие в потолке. Его было так мало, что я с трудом различал собственные пальцы, поднося их к самым глазам, но радовался и этому - крошечное подобие света вкупе с регулярными кормежками свидетельствовали о том, что я еще жив, а не отошел в царство теней.

Свою темницу я давно уже исследовал, и эти наблюдения не дали мне и мизерной надежды на возможность нового побега. Впрочем, я это знал и прежде, хотя в бытность свою принцем наведывался сюда не часто, предпочитая не вмешиваться в эту сторону жизни дворца. Преступниками и ворами, сидевшими здесь в ожидании наказания, занимался отец и судебное ведомство, мне же особой нужды бывать в столь мрачном месте не было. Тюрьма находилась в подвальном помещении, камеры, сложенные из толстых прочных бревен, казались неприступными, словно предназначались не для людей, а для каких-то сильных кровожадных зверей. И вот теперь я сам сидел в одной из таких клетушек, надежно прикованный к стене крепкой цепью, рассчитанной на слона.

Томительно тянулось время, а день и ночь я различал лишь по тому, как исчезало светлое пятно в углу темницы. Ко мне никто не приходил, кроме солдата, приносившего еду - мясную похлебку и большой кусок хлеба. Лампа в его руке невыносимо слепила мне глаза, заставляя прикрываться рукавом, а к тому времени, когда я отваживался немного отвести локоть от лица и что-нибудь спросить, он уже был у входа, и яркий луч, качаясь, удалялся и снова погружал меня в беспросветный мрак подземелья. Я некоторое время привыкал к нему, потом осторожно протягивал руку в специальный паз внизу и наощупь доставал котелок с похлебкой. Не спеша ел, и эти минуты скудной трапезы являлись единственным разнообразием в моей арестантской жизни, не считая обязательных упражнений и ходьбы в пределах отпущенной мне “свободы” - я все-таки старался поддерживать свое тело в форме, скорее из упрямства, чем в надежде на изменение к лучшему своей участи.

О собственном поступке я ни капли не жалел, хотя наверное, Павил, как и мой оруженосец Сет, тоже считал меня безмозглым идиотом, ради никчемной жизни нескольких девчонок пожертвовавшим собственной свободой.

- А генерал довольно предсказуем, - сказал я вслух, стремясь нарушить гнетущую тишину подземелья звуками своего голоса, - он знал, что я так поступлю, поэтому и приказал арестовать детей.