— Вот видите? А что это значит? Это значит, что ваши собачки писают в чужих дворах. Раз они не писают в своем. Вот это ваше окно, что ли? — указал я кивком головы на предполагаемое окно своей клиентки.

— Ну, не наше! — хором ответили они, как будто проживали в одной квартире.

— Не ваше. А собачка там живет?

Они переглянулись.

— Вроде живет? — тихо справилась одна у подруг. — Живет, маленькая такая, рыженькая с белым, она ее куда то водит…

Больше нам с Шерифом здесь делать было нечего.

— Я вам скажу, куда они друг друга водят! — победоносно изрек я, перехватив друга за ошейник. — Под мое окно. А поскольку они справляют свои надобности на нашу «клунбу», мы пришли на ихнюю. Что к вам вообще не имеет даже косвенного отношения. Честь имею!

Может быть, после этого и разразился большой скандал, но пока мы шли до угла, сворачивали за него — степенно, с достоинством, — вслед звенела тишина, как ночью на сельском кладбище.

Дело было десятого сентября, в среду, осень уже вытесняла воспоминания о лете, как город — деревню, а умственный труд — физический: медленно, но неотвратимо. Ветер времени подметал мостовые столицы, еще не опохмелившейся после своего пира во время общей чумы, гнал по тротуарам пригласительные билеты на Лучано Паваротти и уносил в небытие миллионы недоплаченных врачам, учителям и прочим шахтерам «зеленых» листьев. Впрочем, в Москве все доплачено, шахтеров нет — они живут в России, а это другая страна, и ее личное дело, кому она там чего недоплатила.

Наше дело — искать виновного в наших неприятностях. То есть Борю.

— Мужик, — шагнул к нам из-за фонарного столба небритый, с подбитым глазом, в спортивных рейтузах с вытянутыми коленками и пиджаке на голое тело джентльмен. — Дай, я твоего кореша подержу, пока ты будешь мне треху из портмонета доставать?

«Какое счастье, что я купил Шерифу колбасы и он уже успел набить желудок!» — подумал я.

Кореш угрожающе зарычал. Джентльмен выжидающе остановился.

— Где вы изволите проживать, любезнейший? — спросил я, не спеша доставать требуемые три тысячи из кармана.

— Че?.. Живу где, что ль? — испугался он хорошего обхождения. — Дык вона, в доме, где еще?

— В этом?

— Ну.

Я лениво сунул руку в карман, делая вид, что пересчитываю там купюры. Джентльмен алчно сглотнул.

— Давно?

— Че?.. Живу, что ль? Давненько. Тридцать второй годик.

Если из глыбищи прожитого высечь восьмерку сдержанного режиму.

— Ясно. А что, собачников на Сиреневом бульваре вам не доводилось встречать? Так называемые «собаковозки» тут не ездят?

Он почесал за давно не мытым ухом, неуверенно покачал головой, похожей на насупившегося ежа, но смелости ответить отрицательно на себя не взял и, к своей непропитой чести, позвал консультанта.

— Харитон! — свистнул пронзительно.