Желающих на такое предприятие трудно было найти на исходе года. В летнее время ему как-то удавалось соблазнять возможных съемщиков близостью пляжей — что не соответствовало действительности, ибо ферма была расположена в самом центре полуострова на значительном удалении от берегов — и действительно иногда случалось уговорить глупого горожанина или даже пару таких романтиков поселиться на какое-то время в этой развалине. Однако, по мере того как приближались осенние дни, все эти надежды постепенно рассеивались. Вечно пьяной дочери покойного спекулянта недвижимостью придется, по-видимому, подыскать себе какой-нибудь иной источник средств, чтобы напиваться самой, да и напаивать своих матросов. Полуразвалившаяся ферма не обещала никаких доходов вплоть до начала следующего летнего сезона. Поэтому его радость по поводу того, что удалось сдать эту лачугу в самой середине октября, была и в самом деле безграничной. Он и вообразить себе не мог, что решению о состоявшейся сделке предшествовало тщательное планирование — он не тот человек, который стал бы смотреть в зубы дареной лошади. Расплатились с ним наличными. Он не задавал никаких вопросов и не требовал никаких ответов. Кроме того, наниматели и в самом деле показались ему весьма симпатичной семейной парой. И если им пришло в голову отморозить себе задницы в этой холодной пустыне, то это их личное дело. А его делом было собирать арендную плату и больше ничего, как это и завели задолго до него землевладельцы старых добрых времен.

Фордовские фары ощупали темную полоску дороги, осветили здание старой фермы, описали полукруг, пока машина разворачивалась, а потом замерли, упершись в стену. Дверца водителя отворилась, и из машины вышел довольно молодой человек, на вид неполных тридцати. Он на мгновение исчез в темноте и тут же оказался у входной двери фермы. Он тихонько трижды постучал в дверь и принялся ждать.

— Эдди? — спросил из-за двери женский голос.

— Это я, Кэти, открой.

Дверь широко распахнулась и льющийся из передней свет осветил промерзшую землю. Девушка попыталась вглядеться в темноту двора.

— А Сай где? — спросила она.

— Он еще в машине. Сейчас и он придет. А ты что — так и не собираешься поцеловать меня?"

"— Ох, Эдди, Эдди, — сказала она и бросилась в его объятья. Это была женщина не старше двадцати четырех лет, но она не относилась к той категории женщин, которых в двадцать четыре года все еще можно называть “девушками”. Потому что несмотря на общую миловидность, красота ее лица перекрывалась изрядным налетом суровости, как будто позолота его стерлась от частого и не всегда правильного употребления. Кэти Фолсом была именно женщиной в свои двадцать четыре года, а очень может быть, что когда-то она была женщиной и в двенадцать лет.