Половину, в свою очередь, не раздражает ноутбук в кровати, носки под диваном и забытые третьего дня в микроволновой печи сморщенные, засохшие сосиски. И если все это для остроты сдобрено некоторым количеством здорового секса, который не противен обоим, — вот тебе и любовь.

Чудесная, надо сказать, вещь!.."

"Все заняты своими делами, и никто никому ничем не обязан. Если очень уж припечет, можно какое-то время пожить «общей жизнью»: ходить, к примеру, в кино, или на концерт группы «Любэ», или съездить к ее мамочке на чай, или в Турцию — поваляться на пляже. Потом, когда «общая жизнь» надоест, опять разойтись в разные стороны — она сидит на кухне, качает ногой в стоптанной тапочке, курит и разговаривает с подругой. Он в «кабинете», переоборудованном из бывшей кладовки, на компьютере бьет гадов лучевым пистолетом с лазерным прицелом. В это время никто не ездит к мамочке, и на концерт все ходят отдельно друг от друга. Ну, а в постель ложатся вместе и там проделывают некий более или менее — в зависимости от темперамента и настроения — зажигательный набор гимнастических упражнений, после чего погружаются в сон.

Пилюгины с их взаимным обожанием, веселыми детьми и всякими прочими глупостями не в счет, ибо из каждого правила есть исключения, только подтверждающие правило.

Пустота, которая вдруг надвинулась на Хохлова так осязаемо и плотно, что хотелось раздвинуть ее руками, в его представление о любви не входила, ну никак!..

В это время хлопнула дверь и в комнату влетела Родионовна. Щеки у нее по-прежнему сияли, и на раскрытой ладошке она держала какую-то пластмассовую штучку.

— Вот! — сказала она радостно и сунула штучку Хохлову под нос. — Понял теперь?

Он заглянул и ничего не понял.

— Что это такое?!

— Это линзы! — сообщила она и опять пристроилась к нему на колени, заполнив пустоту до самого края. — Ну, вон они болтаются, видишь, зелененькие?

И они оба уставились на ее ладонь.

— Родионовна, — сказал Хохлов с изумлением, — так у тебя не глаза зеленые, а линзы такого цвета?!

— Ну да!

И тут Хохлова накрыла такая волна безудержной, сумасшедшей, небывалой любви, что он весь покрылся «гусиной кожей». От любви.

Он осторожно принял с ее ладони пластмассовую штучку, в которой болтались линзы, со всех сторон обнял Арину и прижал к себе так сильно, как только мог.

Она притихла и затаилась, будто что-то понимала!..

— Родионовна, — сказал Хохлов, чувствуя, что голос его тоже подводит, словно покрывается мурашками, пропади оно пропадом, — тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что в женщине должна быть загадка? Зачем ты мне приперла свои линзы?! Чтобы я точно знал, что глаза у тебя ни черта не зеленые?!

— Ты же спросил, — ответила она тихо. — Не буду же я тебе врать, Митя.