Даже формулировку не вспомнил, не то что составляющую!..

Как, бишь, ее, эту составляющую?..

Потом он забыл про Джоуля вместе с Томсоном.

— Почему?.. — спросил он, когда Арина дала ему возможность вздохнуть, — почему вчера ты не… не хотела меня?

— Что?..

— Ты ничего не хотела. Ты была как… снеговик.

— Я снеговик? — удивилась Арина Родина.

Щеки у нее горели, и губы горели тоже, волосы разлетелись, и кожа светилась ровным розовым светом, как будто внутри у нее зажглась лампочка. Хохлов подцепил пальцем майку и заглянул в вырез, чтобы увидеть лампочку, и не увидел.

Зато он увидел грудь в незатейливых кружевных кудрях давешнего лифчика, из-за которого она почему-то сильно нервничала. Словно влекомый непреодолимой силой, Хохлов медленно опустил руку в вырез, миновал кружевные кудри и потрогал ее грудь так, будто никогда ничего подобного не трогал.

Так, словно не было предыдущей ночи, после которой они сели в машину, как чужие.

Так, как будто не было ничего на свете важнее.

Арина замерла. Хохлов изо всех сил старался не шевелиться. Он знал, что стоит ему шевельнуться, и начнется необратимая цепная реакция, которая непременно приведет к неконтролируемым последствиям.

А разве он может поступить так со старым другом?..

Не может. Не может. Не мо…

— Я давно хотел у тебя спросить. — Он чуть-чуть шевельнулся. Сидеть было невыносимо. Руку держать там, где он ее держал, было невыносимо.

— А? — Она тоже старалась не шевелиться, и щеки у нее все разгорались и разгорались.

— Какого цвета у тебя глаза?

— А?!

— Глаза, — выдавил Хохлов. — У тебя же были совсем другие глаза. Когда-то, помнишь? Ну… не такие. Другие.

— А?!!

— Глаза, — настаивал Хохлов. — Я все смотрю, смотрю, они у тебя какие-то странные.

— Глаза?! — Она помотала головой. — Хохлов, тебя на самом деле интересуют мои глаза?! Вот именно сейчас?!

— Интересуют. И именно сейчас.

Она перестала Хохлова обнимать, вытащила его руку из выреза, проворно слезла с коленей — он морщился, когда она лезла, — и куда-то ушла.

Ничего такого он не ожидал. Он получил необходимую передышку, и был ей не рад. Его испугала пустота, которая вдруг образовалась вокруг него, как только Арины не стало. Пустота была такая… осязаемая и такая неожиданная, что он вдруг подумал, что дело зашло слишком далеко.

Любовь всегда представлялась ему в виде сосуществования двух разнополых человеческих индивидуумов в одном, отдельно взятом и не слишком большом пространстве. Есть люди, с которыми ты можешь сосуществовать, и тебя не раздражает чавканье, с которым твоя вторая половина ест салат оливье, ее колготки на трубе в ванной, волосы в раковине и окурки в блюдечке.