Мне в это время огромных усилий стоило не озираться испуганно на Кошкина, не впиваться ногтями в ладони и вообще вести себя так, словно мне дела нет до Ильицкого и до их сведений. Севастьянов продолжил: – Вы разве запамятовали, как однажды вошли в столовую и застали весьма пикантную сцену между господином Ильицким и убиенной Елизаветой Тихоновной?

Он снова впился в мои глаза цепким взглядом, а я, по-прежнему не показывая волнения, думала о том, что если сейчас примусь выгораживать Ильицкого – мне все равно не поверят. Еще и друга в лице Кошкина потеряю. Но и «топить» его, разумеется, было нельзя: пристав и так невзлюбил Ильицкого.

– Вы о поцелуе?.. – Я наклонила лицо, всем видом показывая, как смущена. – Право, я уже тысячу раз пожалела, что имела неосторожность рассказать об этом Андрею Федоровичу. Он домыслил бог знает что, а я всего-то видела, как они стояли рядом возле камина… Прошу вас, не будем больше об этом, мне ужасно стыдно, что я невольно оговорила Елизавету Тихоновну.

– Нет уж, голубушка, придется нам на эту тему договаривать…

Сквозь напускную любезность Севастьянова чувствовались железные нотки, и я поняла, что мой маневр не удался: судебный пристав не собирался щадить чувства юной девицы. А возможно, и вовсе не поверил мне.

– Так что же – не было никакого поцелуя? – спросил он прямо.

Первым моим порывом было применить все свои актерские таланты, чтобы пылко крикнуть: «Богом клянусь, не было!» – размашисто перекреститься и смотреть на Севастьянова честным взглядом. Уверена, у меня бы получилось. Но в этот момент я некстати вспомнила последний разговор с Андреем и его вопрос, такой простой и безыскусный – могла бы я за Ильицкого поручиться?

Я смешалась, отвела взгляд и, не в силах больше разыгрывать хладнокровие, молвила едва слышно:

– Я не знаю…

Севастьянову этого хватило, он вновь бросил взгляд на Кошкина, и мне показалось, что он уже распоряжается об аресте. Потому заговорила пылко, понимая вместе с тем, что мои слова уже не будут услышаны:

– Даже если этот поцелуй был – это всего лишь поцелуй, это ничего не значит. Я знаю, что Евгений Иванович очень хорошо относился к Елизавете Тихоновне, он любил ее… – выпалила я отчаянно.

– Любил?! – задрал брови на лоб Севастьянов, и я поняла, что опять сказала лишнее.

Хотя, собственно, почему лишнее?

– Да, любил, – повторила я уже спокойнее, – мне так казалось. Он всегда очень нежно к ней относился, я уверена, он не мог бы причинить ей зла. Я ручаюсь за это.

Последнюю фразу, к моему удивлению, я произнесла совершенно искренне и даже не задумываясь. И сразу я почувствовала, как легко мне стало – он ведь действительно не мог этого сделать.

Севастьянов, однако, меня уже и не слышал – я говорила в пустоту.