Цимох шел впереди, показывал дорогу. Хотя назвать это дорогой или даже тропой не представляется возможным. Скорее всего, то, что они делали, было тяжким блужданием едва ли не по колено в грязи, по невероятно густой лесной чаще. День тогда был солнечный, однако, как нетрудно догадаться, солнечные лучи не пробивались сквозь густую листву, в пуще царил угрюмый полумрак. Цимох то и дело останавливался, отыскивал привычным к подобным обстоятельствам взором какие-то одному ему понятные приметы и двигался дальше. Именно двигался, а не шел, потому что ему то и дело приходилось либо перелезать через стволы поваленных деревьев, либо продираться через заросли колючего кустарника, а то и, наломавши веток или даже целых молодых деревьев (руки у Цимоха, как мы помним, были чрезвычайно крепкие), сооружать некое подобие шатких мостков, а затем с величайшей осторожностью переползать по ним через зловещие очи дрыгвы. Очи эти — не что иное, как бездонные прорвы тамошнего страшного болота. Жители тех мест убеждены, что попавшего в такое око человека засасывает прямиком в ад. Ад в их понятии — это вовсе не котлы с кипящей смолой, а холодная болотная грязь, кишащая всевозможными гадами.

Да там и на поверхности дрыгвы полным-полно различных змей, ящериц, пиявок, жаб и прочей нечисти. Правда, ядовитых среди них не так уж и много, к тому же местный люд к тем ядам почти нечувствителен, а посему наши путники особого внимания на подобную живность не обращали. Иное дело — это опасение попасть в бездонную трясину. Тут все трое путников при каждом шаге проявляли предельную осторожность. Час или, может, даже два они двигались в полнейшем молчании.

Потом, когда места пошли немного посуше, Цимох как бы исподволь, без особого вроде бы умысла, заговорил. Вначале он, ни к кому конкретно не обращаясь, словно сам с собою беседуя, вспомнил некоторые случаи, происходившие с ним в этих же примерно местах, — эти случаи, к слову сказать, были довольно пустячные, — а уж потом только, от раза к разу, тема его беседы самого с собой стала все более и более приближаться к цмоку, а тон этих воспоминаний становился все мрачней и мрачней… и в итоге все кончилось тем, что старый полесовщик рассказал — в очень зловещих и, надо отдать ему должное, в довольно-таки красочных выражениях — историю о том, кто такой цмок, что такое пуща и дрыгва и откуда взялись живущие здесь, то есть там, в пуще, люди. История эта очень древняя и для тех мест общеизвестная, ничего нового Цимох к ней не прибавил, в таком виде и пан Михал, и Змицер слыхали ее великое множество раз, так что слушать ее им было неинтересно, даже скорее неприятно, ибо уж очень неподходящее было Цимохом выбрано место для подобного рассказа. Но тем не менее пан Михал молчал, не перебивал старика.