С первого взгляда было очевидно, что история с сукновальной глиной – чистейшей воды выдумка: нелепо предполагать, будто это мощное сооружение предназначалось для столь пустяковой задачи. Стены камеры были деревянными, а основанием служил большой железный лист, на котором я заметил какой-то металлический налет. Я наклонился и поскреб его, чтобы получше рассмотреть, но тут над моей головой раздалось приглушенное восклицание по-немецки. Выпрямившись, я увидел мертвенно-бледное лицо полковника.

«Что это вы тут делаете?» – вскричал он.

Обозленный тем, что меня обвели вокруг пальца изощренной небылицей, я рявкнул:

«Восхищаюсь вашей сукновальной глиной! Знай я о подлинном назначении вашего пресса, наверняка подал бы вам более дельный совет».

Не успел я бросить эти слова, как тотчас же пожалел о своей опрометчивости. Лицо полковника окаменело, а в его серых глазах вспыхнул недобрый огонек.

«Ну что ж, тем лучше! Теперь вы узнаете все об этой машине».

Он отступил назад, захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Я кинулся к двери, стал дергать за ручку, но сколько ни бился, сколько ни толкал и ни пинал дверь, преграда была неодолимой.

«Эй, полковник! – завопил я. – Эй! Выпустите меня!»"

"И вдруг в тишине послышался звук, от которого сердце у меня ухнуло вниз. Это лязгнули рычаги управления и зашипела вода в цилиндре с протечкой. Полковник включил пресс. Лампа стояла на полу, где я ее оставил, и в этом тусклом свете я увидел, как черный потолок медленно, толчками начал опускаться на меня. Кому, как не мне, было знать, какая силища через минуту превратит меня в бесформенную лепешку? Я с воплем налег на дверь, царапая ногтями замочную скважину. Умолял полковника выпустить меня наружу, но крики заглушал безжалостный лязг рычагов. Потолок навис надо мной на расстоянии фута-двух: протянув руку, я мог нащупать его неровную поверхность. В голове у меня мелькнула мысль: насколько мучительна будет моя смерть, зависит от того, в каком положении я ее встречу. Если лечь на живот, пресс всей тяжестью обрушится на мой позвоночник, и я содрогнулся, вообразив его хруст. Лучше, наверное, лечь навзничь, но достанет ли мне мужества, не дрогнув, наблюдать, как приближается неумолимая черная тень? Выпрямиться во весь рост уже было нельзя, однако в этот момент взгляд мой уловил нечто такое, от чего в сердце вспыхнула надежда на спасение.

Как я уже упоминал, пол и потолок камеры были железными, а стены деревянными. В последнюю минуту, лихорадочно озираясь по сторонам, я вдруг заметил между двумя досками тонкую полоску желтого света, которая неуклонно расширялась по мере того, как узкая досточка отходила назад. Я не сразу поверил, что передо мной спасительный выход.