И не поворачиваясь, тихо, почти неслышно спросила:

– Что теперь будет?

Он вздрогнул, пожал плечами и, словно удивившись, ответил:

– Да ничего. А что, собственно, должно быть?

Она только кивнула в ответ. Минуты через две, когда смогла кивнуть.

Они делали вид, что ничего не случилось. Он – умело, мастерство не пропьешь. Она старалась не попадаться ему на глаза. А когда они все же неожиданно сталкивались, она опускала глаза и снова покрывалась, словно молочной пеной, нездоровой бледностью.

Однажды Городецкий, оглянувшись, схватил ее за руку.

– В Плес не желаете? – довольно гнусно осклабившись, осведомился он.

Она вздрогнула, но руки не выдернула.

– Я в Москву уезжаю, – пролепетала она, – по делам.

Он удивленно вскинул брови:

– Какие у нас дела, интересно? Встреча в верхах? Или, может быть, пылкое любовное свидание?

Она опустила голову:

– Какое свидание… Просто дела. Домашние.

– Отменить, – хохотнул он. – Режиссер не отпускает. Ясно?

Она молчала, не поднимая на него глаз.

– Никаких дел, – оживился он. – Впереди – два выходных. У Фирсовой заболел ребенок, и она укатила домой. У нас перерыв. А в перерыве у нас Плес.

Она вздохнула и обреченно кивнула.

Поехали на машине. Заехали в Кострому, в Иваново и добрались до Плеса. С погодой не повезло: зарядили дожди, размокли дороги, и темное низкое небо не обещало ничего веселого.

Они поселились у той же бабки. Теперь, правда, она уступила им главную комнату, «зал». Там, кроме печки и старого, пахнувшего мышами буфета, украшенного пожелтевшими кружевными салфетками, стояло и «ложе», так бабка назвала свою кровать, видимо главную ценность. Кровать была и вправду хороша: на двух пуховых перинах, с горой подушек и думочек, с кружевным подзором и плюшевым ярко-синим покрывалом «в лебедях». Такое же точно висело и у кровати, на выеденной жуком стенке.

Бабка отбыла, весело подмигнув на прощанье. В подполе обнаружились картошка, банки с грибами и соленья – устрашающего размера огурцы, мелкие зеленые помидоры и полупустая кадушка с кислой капустой.

Городецкий присвистнул:

– Не пропадем!

А Стася опять побледнела и спросила:

– А разве можно? Мы ведь не спросили хозяйку. Некрасиво как-то…

Он отмахнулся:

– Оставим старушке рублей пятнадцать, этого ей хватит на полгода. Не объедим, не волнуйся. Иди-ка, дорогая, чисть картошку.

К вечеру в доме стало прохладно и сыро. Городецкий пытался растопить печь. Не получилось! Он злился, чертыхался, клял деревню с ее «удобствами».

Стася сказала:

– Брось, это дело нелегкое. Не замерзнем.

Он бросил коробок на пол и посмотрел на нее:

– Обещаешь?

Она кивнула.

Они оставались там, пока не приехала хозяйка. Три ночи. Три ночи в сырой, непротопленной избе. Три ночи на душных и жарких перинах.