Ну, заедало его, как всякого адекватного мужика, что жена карьеру делает, хоть все внутри сопротивлялось назвать это «карьерой», деньги зарабатывает, страшно произнести, во сколько раз больше него, и семью содержит она! Она, а не он!"

"Заедало, что не споткнулась, не сдалась, не прибежала искать утешения и защиты – каяться и плакать, не дала ему возможность проявить мужскую снисходительность, поглаживая по головке, простительно журить:

– Я с самого начала знал, что у тебя ничего не выйдет, но решил, что ты должна попробовать!

И снисходительно думать – ничего! Проживем и на мою зарплату, я теперь снова в доме хозяин. Мужчина! И при этом не вспоминать, что его зарплаты хватит на два-три дня той жизни, к которой они уже привыкли!

И мучило, разъедая изнутри то, что он, и на самом деле талантливый врач, горбатясь, как вол на плантациях, получал стыдливые копейки. При этом пытается писать кандидатскую по ночам, его статьями, вырезанными из медицинских журналов, был завален доверху ящик письменного стола, и идеи есть интересные, и опыт, но ему не только не помогают, а всячески мешают защититься.

Вопрос – почему?

Ну, на такие глобальные размышления и психологические откровения с самим собой у него ни времени, ни сил не оставалось.

На работе он был авторитет, последняя инстанция, бог – его любили, уважали, побаивались, а для жены Степан стал пустым местом.

Никчемным мужичонкой.

Она не высказывала подобного напрямую, не делала презрительных намеков и движений, но он это чувствовал всем нутром!

Нет денег – нет уважения!

Растреклятая жизнь!

Все это варилось, крутилось внутри него, неосознанно, а порой вполне сознательно и разъедало кислотой, увеличивая пропасть между ними, превращая обоих в два железобетонно уверенных в своей правоте памятника.

Ни пяди врагу!

Иногда Степан вдруг смотрел на Надю, как она накрывает стол для ужина – так редко, как большой всенародный праздник – следил за ее движениями, улыбкой и на него снисходило просветление!

Господи! Что они делают друг с другом и со своими жизнями?!

Они же любили когда-то! Он любил бескомпромиссной юношеской любовью курносую кучерявую Надюшку-хохотушку!

Он же помнил, как они, сбежав с лекций, целовались в саду Эрмитаж на всех скамейках и хохотали, когда им попеняла за неприличное поведение замшелая старушка с собачкой. Помнил, как на дне рождения у Федьки Новгородцева, на даче, предоставленной его родителями в полное их распоряжение для празднования, они с Надюхой спрятались от всех в бане, прихватив с собой початую бутылку харизматичного портвейна «Три семерки». И немного захмелев, занимались первый раз любовью на жестких полатях, и он все переживал, что ей неудобно, а она смеялась по-русалочьи загадочно.