Тут меня как ударило: если они вылезут, черт-те что может случиться, может, твари ушли, а может, и нет… Едва броневик остановился метрах в пяти от меня, я заорал что есть мочи:

– На землю не выходите! Заминировано все кругом! Противопехотки повсюду!

Ну не говорить же им, что было на самом деле? Кто бы поверил с ходу? Я бы сам не поверил. Никодимыч плечами пожимает:

– Коль, ты чего? Откуда тут мины? И на хрена?

Я ему кричу: «Мины, кругом мины! Подорветесь мигом! Подгони броневик впритык, я переберусь и лейтенанта заберу, с ним совсем хреново…»

Никодимыч пожимает плечами, капитан вертит головой в большом сомнении, но, должно быть, такое уж у меня было лицо, что они решили не искушать судьбу.

Подогнали броневик и машину вплотную, аккуратненько с двух сторон, капитан перепрыгнул ко мне, с ходу кинулся осматривать боевое отделение, наткнулся на лейтенанта, выматерился, спрашивает:

– Что с ним?

– Контузия, – говорю. – На месте доложу подробно.

Вдвоем мы без особого труда переправили лейтенанта в машину – он не сопротивлялся, был как ватная кукла. Я хотел показать туда, где лежало все, что осталось от Шикина, но вижу, все торопятся.

Спросили только, где Шикин. Я с ходу придумал: мол, лейтенант его отправил пешком назад, шагать, ориентируясь по колее. Капитан пожимает плечами: не появлялся Шикин, и летчики шли над колеей, хотя ее и занесло песком во многих местах – но человека не видели, ни идущего, ни лежащего. Ну, еще бы, откуда там человеку взяться… От человека ничего и не осталось почти…

Смотрю, Никодимыч забрал пулемет с моего броневика, слазил в свой за подрывным зарядом и начал его в боевом отделении прилаживать. Капитан поясняет: дивизия получила приказ идти форсированным маршем, приданы два звена авиаразведки, части уже пришли в движение, так что нечего рассиживаться, догонять придется…

И мы уехали.

Дивизию, точно, пришлось догонять. На марше никто меня не беспокоил, но, едва с сумерками остановились, позвали к разведотдельцам. Меня одного. От лейтенанта толку не было, он все так же сидел в уголке, отключенный от белого света.

Я рассказал все, как было. Подробно. Мне не поверили. И тут я, как потом стало ясно, сделал большую ошибку: стал горячиться, доказывать, что именно так и было… Нет, я, конечно, держался так, как и подобает держаться с командирами, – но очень уж рьяно в грудь себя бил, с большим жаром доказывал, из кожи вон лез…

Разведотдельцы, я так полагаю, сразу же решили, что им делать… Успокоили меня, велели изложить все на бумаге – и отпустили восвояси.

Пару дней ехал я в грузовике. Персы сопротивления уже не оказывали, мы спокойно дошли и дислоцировались под Тегераном. Вот тут меня и вызвали…

Приказали доставить лейтенанта в госпиталь, на нашу территорию.