Чай был крепкий и душистый, холодный воздух облизывал голые ноги, а на животе лежала ладонь мужчины, с которым мне не стоило даже разговаривать. Но я откинула голову на его плечо, слушая, как шумит дождь.

— Знаешь, Алекс… С тобой я чувствую себя суицидницей. Проще бы было пустить пулю не в тебя, а в себя. Только так этому пришёл бы конец. Слышишь? – затихла я. В ночи звучал вой. Протяжный, наполненный тоской и безнадёжным отчаянием. – Вот так и я буду выть, если тебя не станет. Каждую ночь, Алекс.

— Знаю, — отозвался он и повернул меня к себе лицом. – Думаешь, со мной по-другому?

Между нами повисло молчание.

Простояв ещё немного, мы вернулись в дом. Света не было. Алекс зажёг ещё пару оплавленных свечей и разлил остатки чая по фужерам для шампанского. Я достала из рюкзака сыр и круглые шоколадные конфеты в красных, дымчато-голубых и золотистых обёртках. Они рассыпались по столу между подсвечниками. Блеск фольги напомнил мне вечер у камина. Не мне одной. Развернув конфету, Алекс поднёс её к моим губам. Провёл ею по нижней. Сам откусил половинку и провёл снова.

— Не надо, — я забрала шоколад из его пальцев. – Я не хочу делать вид, что всё в порядке.

— Я тоже. Но завтра будут камеры, Стэлла.

— Какая разница, если ты в любом случае скотина.

— Разница в том, что сегодня эта скотина имеет право тебя любить.

— А завтра? – пристальный взгляд ему в глаза. – Твоя любовь что, включается и выключается по щелчку пальцев? – подтвердила, щёлкнув средним и большим. – Мне бы так.

Гнев вырвался. Но на Алекса это не подействовало."

"— Завтра мне придётся затолкать любовь куда поглубже. Что я буду при этом чувствовать – не имеет значения. Знаешь, Стэлла, что было самым дерьмовым все эти годы? Правда, — в ответ на мой немой вопрос.

– Я понимал, что рано или поздно ты обо всём узнаешь. Я знал, что могу лишить себя тебя, потому что ты, чёрт подери, не простишь предательства. Я знал, что делаю, Стэлла. И сейчас знаю.

— А я нет, — ответила на выдохе и отвернулась, нервно заправляя прядку волос за ухо. Искоса посмотрела на Алекса. – Может, расскажешь?

— Потом, — он вручил мне бокал. Развернул новую конфету и положил в рот. Обхватил мой затылок, прижался губами к губам. Нагретый шоколад скользнул от него ко мне. Алекс лизнул мою нижнюю губу.

Горько, сладко…

— Всё, что тебе нужно знать, что ты принадлежишь мне, — не убирая с затылка руку. – Ты мне, а я тебе. Для остального есть свинец, Волчонок. Девять граммов смерти.

Он пропустил мои волосы сквозь пальцы. Коснулся моего бокала своим и сделал глоток. Я повторила за ним, и остатки шоколада растаяли.

— В твоей комнате тоже камеры?

— В моей – нет, — спокойно и твёрдо. – Но в доме тонкие стены.

— А у стен уши.

— А у стен – уши, — подтвердил он. – Но пока мы здесь, всё в порядке и с ушами, и со стенами.