«Хорошо было бы, если бы праздники были почаще, а если бы умер Сталин, то мы праздновали бы целый год, а когда бы умерли и остальные – Молотов, Каганович, Ежов, то тогда зажили бы вовсю еще лучше». (Колхозница Анискина – арестована.)

Роговской район. «Эта власть не наша и мы за нее голосовать не должны. Пусть голосуют те, кому она нужна, а мы и без советской власти обойдемся». (Сорокин – активный белогвардеец. Дано указание на арест.)»

Были мелкие выходки по линии общественного порядка. Народ в основной массе воспринял выборы как праздник. И усугублял спиртное по такому поводу вдумчиво и много.

Через день после окончания выборной суеты меня личным звонком вызвал Гаевский.

Когда я вошел к нему в кабинет, он поднялся с места, крепко пожал мне руку. Он находился во вполне оптимистичном состоянии духа. То, что выборы прошли гладко, его воодушевило. Он даже предложил мне подать списки на награждение отличившихся сотрудников.

Потом кивнул на папку:

– Вот нужные бумаги. Выпускаем ваш аэроклуб.

– Спасибо, – только и нашелся я что ответить. В горле как-то свело. И дыхание сперло.

– Вы проявили бдительность и принципиальность.

Наша позиция поддержана обкомом. Только вот один момент есть.

– Какой?

– Придется привлекать к ответственности заведомо ложных доносчиков, – согнал улыбку Гаевский. – Спросить их, как это они военлета, которому сам Сталин награду вручал, оболгали.

– Ну, это мы запросто.

– Так что выпускайте.

– А не лучше Грацу? Кто посадил, тот пусть и выпускает.

– Ермолай Платонович, ну не горячитесь и не кипятитесь. Поймите, у Граца своя работа. Не менее тяжелая. И он не волшебник. Может иногда и ошибаться. Но не ошибается тот, кто ничего не делает.

Спорить я не стал. Не время и не место.

Все, аудиенция завершена.

Мне было тягостно лично идти вызволять из узилища Летчика. Что-то было в этом театральное и вместе с тем неприятно-колючее. И я просто боялся смотреть в глаза старому другу. Все же моя организация чуть было не поставила его к стенке. Какие чувства он должен испытывать ко мне теперь?

Но ничего не поделаешь. Зашел я к нему в одиночную камеру – тесную, даже плечам узко. И глухо произнес:

– Разобрались, Всеслав Никитич. Невиновен. Собирайся.

Летчик недоверчиво посмотрел на меня.

Глаза у него были тусклые, круглые щеки опали, даже усы поникли.

– Все же ты вступился за меня, Ермолай. Хотя и просил тебя не делать этого, – грустно произнес он.

– Второго секретаря Белобородько и твоих курсантов-комсомольцев, что письмо Калинину написали, благодари. Если бы не они…

– Да ладно, Ермолай. Я чувствую, это ты. Спасибо. – Он порывисто обнял меня. – Значит, правду я тебе про сердце говорил. Есть оно у тебя.

Он сложил в мешок свой нехитрый скарб. И мы вышли из здания УНКВД.