Дину тотчас кинуло в жар, лёгкое трепыхание в груди усилилось, переросло в дрожь.

Ситуация, конечно, жуть какая неловкая. Но всё равно — что же она так волнуется? Ведь он всего лишь… Нужного слова тоже подобрать не получалось.

— Значит так, послушай меня и запомни, — наконец заговорил он, и тон его Дине не понравился.

Тогда, на крыльце, он говорил совсем не так. Как-то расслабленно, насмешливо и будто играя, что ли. Сейчас же его слова прозвучали колко, резко, твёрдо, как угроза.

— Если ты и твоя свора не прекратит травить Катю, то, обещаю, тебе будет плохо.

Очень плохо.

Мысли судорожно скакали: какая свора, какая травля? О чём он?

Лизка, конечно, всем рассказала, что Катя заложила её Лаврентьевне, и, понятное дело, никто теперь не хочет с ней общаться. Но, во-первых, разве с ней кто-то до этого общался? А, во-вторых, она сама виновата. Времена, когда стучать на ближнего считалось гражданским долгом, давным-давно прошли. А вот то, что Маринеску вторгся в её комнату, хамит и угрожает — вообще ни в какие ворота. Кем он себя возомнил?

— Оскорбят её — ответишь ты, — продолжал он, испепеляя её взглядом.

 — Унизят её — ответишь ты. Поняла?

— Да пошёл ты, — разозлилась Дина. Ещё бы ей какой-то вахлак не угрожал. — Твоя Катя — стукачка, и получает то, что заслужила.

— Это ты так решила? А кто ты такая? Самовлюблённая выскочка, которая только и может, что тупо исподтишка гадить. Включи свой куриный мозг и…

— Ты вообще офигел? — возмутилась Дина. — За языком следи!

— Очень даже слежу, а то бы я сейчас не так с тобой разговаривал.

— Хамло. А с твоей Катей никто больше не будет нормально общаться.

С такими, как она, не общаются.

Глаза его нехорошо сверкнули.

— Тогда тебе же хуже. Смотри, как бы с тобой не перестали общаться.

— Сказал тот, с кем даже никто не здоровается, — фыркнула Дина.

— Я тебя предупредил. И если ты не совсем отбитая дура, то ты меня услышала.

— Пошёл вон!

Этот короткий разговор неожиданно расстроил её сильнее, чем можно было представить. Дина заметила, что у неё даже руки мелко подрагивали, а на глаза навернулись слёзы. Хорошо, что Маринеску уже ушёл и этого не видел.

Но с чего он вдруг на неё набросился? Гадостей столько наговорил! Вот у кого куриный мозг — так это у его Кати.

Никто же её за язык не тянул, а за пару дней настроить против себя всех — это уметь надо. И потом, она же этой Казанцевой даже слова не сказала, а могла бы и была б в своём праве. Несправедливо!

С расстройства Дина и к медичке не пошла. Ну и пусть Лаврентьевна жалуется. Что ей Чума сделает? Не убьёт же. А если отчислит — так вообще хорошо. Почему-то вполне сносная прежде жизнь в пансионе стала вдруг нестерпимой.