Первые три урока Дина пропустила со спокойной совестью — математик, географичка и уж тем более их куратор Валик не сдадут. Но после обеда урок у Лаврентьевны, а вот та непременно доложит. А, значит, надо было как-то через не могу подняться, мало-мальски привести себя в порядок и сходить в медпункт за справкой.

Справку дадут — тут сомнений нет. У Дины с ночи под тридцать восемь. И, скорее всего, освободят не только на субботу. Хотя всё равно идти не хотелось. Тяжело было, ныли мышцы, ломило суставы, — а до медкабинета придётся тащиться в противоположный корпус.

Но, главное, медичка наверняка расквохчется: ужас-кошмар, вирус, как бы другие не заразились… Она паникерша, прямо как тётка-фельдшер в старом советском фильме «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён».

И никак ей не объяснишь, что у Дины всегда так: стоит только сильно расстроиться, попереживать — и сразу дня на два недомогание и температура. Так у неё всегда было, с самого детства. Психосоматика и ничего тут не попишешь. Но медичка, конечно же, заставит сдавать всевозможные анализы, а то и отправит в бокс.

Худо-бедно прибрав кровать, с которой еле-еле сползла, Дина отправилась в душ.

Уж больно вялый и бледный вид она имела. Нужно было как-то взбодриться.

Душ и правда немного помог. Сил не прибавилось, но по крайней мере голова перестала кружиться. Обернувшись в махровое полотенце, словно в кокон, и соорудив на голове тюрбан, Дина вышла из ванной.

И тут в дверь кто-то коротко и резко постучал. Она не успела даже ничего сказать, только удивилась (кто бы это мог быть?), как незваный гость без приглашения распахнул дверь.

Ахнув от такой наглости, она собиралась было грубо прикрикнуть, но так и не вымолвила ни слова.

На пороге стоял Маринеску."

"Вот уж кого-кого, а его она никак не ожидала тут увидеть. Смутившись, Дина отступила, прижимая полотенце к груди — не дай бог оно свалится. Маринеску же не ощущал никакого стеснения. Шагнул в маленький коридорчик, где и одному-то тесно, и притворил за собой дверь. Что ему нужно?

Сначала он просто стоял на пороге, молчал и смотрел, смотрел. Смотрел в упор, буквально сверлил немигающим тяжёлым взглядом, от которого хотелось поёжиться.

— Тебе нельзя здесь находиться, — как можно спокойнее сказала Дина, чувствуя взволнованное трепыхание в груди.

Голова снова стала кружиться.

Но он её слова пропустил мимо ушей и подошёл вплотную. Дина занервничала ещё сильнее, впрочем, виду почти не подала. Только привалилась спиной к стене — какая-никакая опора — и против воли сглотнула.

— Что тебе надо? — облизнув вмиг пересохшие губы, спросила она.

Он медленно, даже лениво обвёл взглядом голые плечи, ключицы, её махровый кокон и пальцы, судорожно сжимавшие на груди края полотенца.