И отвыкла, и не был мой таким, сразу родился крикливым увесистым богатырем.

Есть ребенок пока не просил — лежал себе, смотрел сосредоточенно в пространство. Я вышла в коридор — куртка моя лежит прямо на полу. На ней — засохшие, бурые уже пятна крови. Меня снова тряхануло, бросила ее скорее в машинку, с глаз долой и включила самый длительный режим стирки. К тому времени младенец начал кряхтеть. Не плакать, а именно покряхтывать и брови хмурить.

— Есть хочешь? — спросила я.

И сама себя одернула — начала с ней разговаривать. А потом со стороны посмотрела на ситуацию и отпустила нервный смешок.

Такое ощущение, что я с младенцем воюю, а это уже не в какие рамки. Да и нет у меня с ней ничего общего. Сейчас прослежу, чтобы ничего с мелкой не случилось и просто верну обратно.

Малышка сосала бутылочку. Я не удержалась и тихонько потрогала мягкий пушок на голове младенца. Легкий. Молоком пахнет. Девочка-одуванчик. Нет, она не вызывала у меня приступов любви или умиления, но… Младенцы умели трогать, а сейчас наедине с самой собой можно было не притворяться больше.

Трубку в больнице не брали. Звонить на сотовый сыну или Ярославу я опасалась — они там важными делами занятыми.

Девочка сосала, а я набирала номер раз за разом и наконец добилась успеха.

— Я по поводу Ильи Ларина, — торопливо сказала я.

Себе я фамилию поменяла, взяла мамину девичью. А вот с Ильей вышла засада — сделать это без разрешения его отца я не могла. Что-то подсказывало мне, что Ярослав не будет в восторге от этой идеи, и искать его, спрашивать позволения я не стала. Так мы и жили с Ильей, с разными фамилиями.

— Все с ним хорошо, — сообщила женщина. — Под капельницей лежит.

Поспал даже. Не переживайте.

Легко сказать — не переживайте. Но ситуацию я отпустила, немного расслабилась. Ребенок, словно почувствовав это тоже успокоился. Уснула, даже кулаки наконец разжались. Одну ладошку я тихонько потрогала — теплая. Пальчики тоненькие. Ногти не мешало бы подстричь, да то уже не моя забота.

Мне хотелось не любить этого ребенка. Может даже, ненавидеть. Но… Не выходило. Даже брезгливости не было. Она слишком мала для столь сильных чувств. Все, что я чувствовала — легкое любопытство и досаду.

— Удивительный ты ребенок, — сказала я шепотом.

 — Моего приходилось по часу держать на груди, чтобы уснул, или наматывать многокилометровые круги по парку с коляской.

Наверное — на отца похожа. Он тоже молчит и все в себе прячет. До последнего, пока поздно не станет.

Потом прошел еще час — и я решилась было ехать. Ребенок беспроблемный, поспит в машине, но совесть мучила. Я тянула-тянула и не знала как быть. Решил все телефонный звонок сына.

— Мама! — сказал вполне бодро уже он. — Мне телефон мой дали!

— Здорово, — обрадовалась я.