— Ну, нынешняя работа? Там же два месяца надо ждать, пока отпустят.

— Я договорюсь, — махнул рукой министр МЧС, — что ты, ей-богу! Попросим, и отпустят сразу, без двух месяцев.

— Я согласен, — сказал Сидорин, — конечно, согласен.

— Тогда поехали, — Брезас поднялся, рассовывая по карманам сигареты и телефон, — поехали-поехали, чего теперь сидеть-то!

— Мне бы жене позвонить, — выговорил Владимир с усилием, — я обещал.

— Позвонишь из машины. Пока, Дмитрий Юрьевич, спасибо за содействие. Зое привет.

— И ты своим передавай, — откликнулся Потапов, — и не пугай там Вовку особенно. Он человек, к твоим темпам непривычный.

— Привыкнет, — пообещал Брезас зловещим тоном и натянул на плечи пальто, валявшееся на соседнем стуле, — пошли.

Следом за удалявшейся кашемировой спиной министра МЧС Сидорин вылетел из кабинета, ничего не видя перед собой, выхватил из шкафа куртку и чуть не бегом бросился по коридору.

Он пришел в себя только в машине, когда министр сунул ему легкую трубку мобильного телефона. Куртку Сидорин по-прежнему держал в руке.

— Звони, — сказал министр, закуривая, — ты вроде звонить хотел.

От нереальности происходящего у Сидорина шумело в ушах.

Он долго вспоминал домашний номер, по которому должен был позвонить Нине, и вспомнил с трудом.

И еще он вспомнил, что Потапов ни слова не сказал ему про капитана Никоненко.

Теперь это не имело никакого значения.

В середине дня Игорь Никоненко получил от полковника Печорина нагоняй и необходимые сведения, которые тот добывал два дня.

— Ну и что? — спросил полковник, швыряя капитану папку. — Это все одни твои домыслы и больше ничего. Ничего предосудительного в этих бумагах нет, я тебе сразу говорю, чтобы ты особенно не возбуждался. Мало ли кто где работает! У нас президент полжизни в Германии проработал, и что?

— Ничего, товарищ полковник, — бодро сказал Никоненко, глядя стеклянным взглядом и памятуя о лихом и придурковатом виде, который должен иметь подчиненный, — я знаю, что с этим придется повозиться.

— Ну и возись, — сказал полковник неприязненно, — все равно больше никаких версий нету, одна твоя осталась.

Это было бальзамом, пролитым на разверстую рану. Капитан был уверен, что прав. И полковник подозревал, что капитан прав, и это его раздражало.

— Когда ты закончишь-то?

— Думаю, что завтра доложу, товарищ полковник.

— Думаешь или доложишь?

Никоненко промолчал.

— Значит, завтра придешь и доложишь.

— Есть.

— Свободен.

Личных дел было несколько. Пересмотрев их, капитан пришел к выводу, что более или менее ему подходят два. Оба дела повествовали о блестящей карьере, и — убей бог — Никоненко не мог понять, как именно две подруги могли этой карьере угрожать.