— Я вынесла ящик в туалет, открыла, нашла записку для Димочки и положила себе в сумку. Я решила, что если она ему свидание назначает, то пусть он об этом ничего не узнает, а она решит, что он не хочет, понимаете?

— Пытаюсь, — сказал Никоненко.

— А вместо той записки я написала другую. Я написала какую-то чушь: берегись, мол, пощады не будет и все такое. И положила в ящик. И поставила его на сцену.

— А потом?

Тамара улыбнулась и расправила на обширном колене голубые платочно-подштанниковые кружева.

— Потом я решила, что все это такие глупости. И то, что я ей угрожала, и ненавидела ее, и Димочкину записку утащила, как в седьмом классе. Стыдно мне стало и противно. И я решила, что лучше мы совсем эти дурацкие записки раздавать не будем. Кстати, и ящик куда-то делся. Я даже не знаю, где вы его потом нашли? Ну вот. А с Диной в конце вечера я даже поговорила. Просто так. И на Уварова мне наплевать. У меня хороший муж, две дочери, и они все меня любят, несмотря на то, что я… бомбовоз в юбке.

— Понятно, — сказал Никоненко, — дальше что?

— А когда… все это случилось, я вспомнила, что у меня в кармане Динина записка. Кстати, она странная была, я потому про нее и вспомнила. Не было там приглашения на свидание, там была какая-то вроде инструкция, что ли.

— Какая именно?

— Я не помню. Кажется, там было написано: “Теперь уезжай и больше ко мне не подходи, потом все обсудим”. А подробнее я не помню. Ну вот. После того как Потапов Марусю увез и мы милицию вызвали, я решила, что, если скажу про записку, меня сразу в тюрьму посадят и ни одному моему слову не поверят. Я пошла на лестницу и сожгла ее. А потом вы приехали. Я за вами в щелку подсматривала. Из туалета.

— Я знаю, — сказал капитан. — Почему вы сожгли ее на лестнице, а не на улице, например?

— На улице неудобно, — удивилась его недогадливости Тамара, — окна из учительской и директорского кабинета выходят во двор, почти на крыльцо. И сторож сразу в дверях встал, чтобы, значит, никого не впускать и не выпускать. На лестнице в самый раз было…

— Черт бы вас побрал, Тамара Петровна, — сказал Никоненко ворчливо и потянул к себе ее пропуск, — нужно было сразу говорить как есть.

— Я боялась, — прошептала Тамара и улыбнулась улыбкой пятилетней девочки-шалуньи. Никоненко улыбнулся ей в ответ.

Вовсе она не была дурой. Она была добрая и “активная”, и Никоненко был рад, что ее любят дочери и муж. Не Уваров, а Селезнев.

Оставалась еще красотка Дина, но тут все было сложнее, и он не хотел торопиться.

Он не знал, что день уже назначен. Послезавтра работа будет выполнена. На этот раз — до конца.

* * *

К середине дня Никоненко удалось переговорить с полковником, и разговор этот вышел не слишком приятным.