Конечно, он не забыл, как накладывается заклятие нити Сердца. И намеренно переставил пару важных окончаний в формуле. А потом постарался как можно достовернее разыграть раздражение.

Да. Он действительно сделал себя зависимым от ученицы. Сознательно пошел на этот риск, надеясь, что Айра успокоится. Получив над ним неограниченную власть, она могла перестать бояться. Спокойно идти. Без страха поворачиваться спиной. Нежиться поутру на солнышке. Зарываться носом в траву, подставлять рассвету нежное брюшко. Она многое теперь могла, и он был безмерно счастлив этому.

Если бы Айра знала, как сильно загрохотало его сердце, когда она в первый раз рискнула заснуть у него под боком. И если бы понимала, что за каждую такую ночь он отдал бы неизмеримо больше, чем за свою собственную жизнь…

В такие моменты он был готов восторженно рычать и царапать когтями землю. Но вместо этого замирал и до рассвета незаслуженно блаженствовал. И втайне мечтал, чтобы утро никогда не наступало. А когда вставало солнце, он с сожалением поднимался, весь день тайком втягивал ее запах и с нетерпением ждал, когда же наконец снова стемнеет. Чтобы снова подставить бок уставшей волчице и обманывать себя до следующего утра."

"Конечно, это было безумием — упорно надеяться, когда и так было ясно, что возврата к прошлому нет. Но Эиталле и есть настоящее безумие. Оно заставляет забыть обо всем и идти, оставив дом, семью, всю прежнюю жизнь. Куда угодно идти за слабой надеждой или даже без оной. За легким намеком, неосторожно брошенным словом. Идти по пятам, словно дикий зверь, и терпеливо ждать, когда же любимый голос позовет его по имени.

Викран лишь однажды не смог утаить своих чувств. Возле игольника. Когда он вспомнил каждый удар, каждый вскрик и каждое оброненное слово в ту проклятую ночь, когда Эиталле едва не убило их обоих.

Он с криком кинулся следом, не в силах выносить это душераздирающее зрелище. В последний миг выхватил ее из объятий игольника, увел в сторону, закрыл собой, в ужасе представляя, что она утонет там снова. И снова отчаянно закричит, пронзенная насквозь сотнями и тысячами шипов.

Он не мог на это смотреть. Он не мог отпустить ее туда. И не отпустил бы ни за что на свете, если бы она сама не велела.

В ту ночь он был готов излить на нее столько нежности, сколько могло вместить его взволнованно колотящееся сердце. Мечтал до утра держать ее на руках, всматриваться в ее лицо, неистово желать прикоснуться, но каждый раз останавливаться у последней черты, страшась разрушить то хрупкое доверие, которое она впервые ему оказала.

Он был готов всю ночь разрываться между клятвой и близостью Эиталле. Согласен был терпеть эту сладкую муку вечно.