— Ваше превосходительство, — сказал он с тихой яростью и несколько театрально, — насколько я понял, разговор шел о конкретном поручении, о деле, которое вы, так сказать, хотели возложить на господина Александрова. Он отказывается. Из трусости или из других побуждений, он отказывается. Тогда позвольте… Я согласен, я считаю за честь. Я поеду куда и когда хотите."

"Поезд прокатился по виадуку, отсветы побежали по стенам и окнам домов. Все трое молчали, пока совсем не затих грохот поезда.

— Ну и ладно, — резко сказал Александров, встал и протянул руку Мамонову, — счастливо оставаться!

— Господин Александров, после этого… Надеюсь вы сами понимаете…

Мамонов спрятал руку за спину.

— Знаете что, — тихо сказал Александров, — идите вы все к…

И он ушел, бросив монету на стол. И металл долго и протяжно дребезжал о мрамор.

III

Николай Васильевич Мерц сидел у открытого окна и слушал городской шум. Через улицу в отеле «Луна» открывали окна и во всех окнах было видно одно и то же: обои в пестрых цветах, широкие, смятые постели и круглые зеркала над постелями. Выше, в мансарде, молодая женщина перебирала томаты, петрушку и цветную капусту и улыбалась.

Николаю Васильевичу. Глиняные, торчащие как частокол трубы, мансарды и чердаки отражали теплый солнечный свет.

Николай Васильевич был совсем одет, хотя было восемь часов утра. Мягкий воротничок и галстух лежали перед ним на столе. В каминном зеркале он видел себя и думал, что готовый костюм из английского магазина сидит на нем лучше, чем так называемая толстовская блуза, или защитная гимнастерка военного времени. Но это были случайные и неважные мысли. Он главным образом слушал шум города, в котором жил второй месяц.

Жалобно и отрывисто кричали рожки таксомоторов, свирепо и очень убедительно рявкали машины собственников, и так как был ранний час, то свистели и гудели маленькие свистки и трубы уличных продавцов. Пронзительные голоса газетчиков покрывали утренний шум и Николай Васильевич подумал о том, что у каждого города свой городской шум и Париж шумит иначе, чем Москва или, скажем, Тифлис. Затем он тут же разочаровался в своем открытии и решил, что ему, начальнику строительства, находящемуся в заграничной командировке, не следует думать о пустяках. Он взялся за мягкий воротничок, подумал и отложил его в сторону и взял из чемодана твердый и туго накрахмаленный. Он довольно долго возился с ним и с галстухом, упираясь лбом в зеркало и стискивая зубы. В дверь сильно постучали. «Entrez», сказал Мерц, и увидел в зеркале смуглого человека с черными, как тушь, подстриженными усами. Человек остановился в дверях и заглянул в лицо Мерца с ироническим сочувствием. «Есть», наконец сказал Мерц, затянул узел галстуха и с удовольствием посмотрел на свои руки.