Все дальше и дальше эскадра уходит в море, все меньше и меньше становятся силуэты кораблей. Еще несколько минут и корпус флагмана скрывается за горизонтом. Надстройки еще различимы, но со временем исчезают и они. Лишь косая полоса дыма, как шлейф, тянется в небо. Я не знаю более наглядного примера в природе, на котором можно было бы зримо представить себе, что Земля все-таки круглая и что она не такая уже большая, как иногда кажется нам.

Мой доклад о своем возвращении и наложенном старшиной взыскании Демидченко встретил молча. Минуты две он рассматривал мою сухую одежду, как бы недоумевая, как это мне удалось избежать дождя, а потом спросил:

— Водку пили?

Ну и нюх у него! А может, по глазам определил? Другой на моем месте был бы зол, как черт.

Шутка сказать, пробежать под проливным дождем больше десятка километров. Это, кажется, понимал и сам Демидченко. Он готов был встретить человека озлобленного, доведенного чуть ли не до отчаяния. А тут перед ним стоит его подчиненный со спокойным, даже добродушным выражением лица. Такого он не ожидал и, может быть, именно это и навело его на мысль, что я в состоянии легкого алкогольного опьянения.

— Спирт, товарищ старшина второй статьи, — сейчас у меня было настолько миролюбивое настроение, что мне казалось ненужным даже объяснение, кто и по какому поводу поил меня спиртом.

— Два наряда вне очереди, чтоб для комплекта, значит, — объявил Демидченко.

— Так ведь... — пытался я объяснить.

— Не надо много говорить. Как еще и эти не растеряли? — показал он на принесенные мною анодные батареи.

— Да разберитесь же хоть, — начинала брать меня злость.

— Три наряда вне очереди!

— Есть три наряда вне очереди.

Разрешите устанавливать связь?

— Устанавливайте.

Когда я крепил выводные концы батарей к рации, подошел Лев Яковлевич и сказал:

— Теперь, Нагорный, ты знаменитость.

— Что, завидуешь?

— Тебе?

— А хоть бы и мне.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Просто удивляюсь. Перекрыть абсолютный рекорд, заслужить за каждый день службы на посту больше чем по одному наряду — это, брат, не фунт крымского изюма.

— Лев Яковлевич, ты же, я знаю, человек не злой."

"— Ну и что?

— Зачем же тогда смеешься над тем, кто попал в беду?

— Чтоб злее был.

Я добреньких не люблю. На добреньких воду возят, на них чертополох буйно растет.

Никогда бы не подумал, что в насмешке может быть добрый умысел. Танчук, наверное, рассуждал так: «Если ты человек с умом, то поймешь, что я тебе же добра желаю. А не поймешь, то тут уж, извини, никто ничем тебе не поможет». Может быть, Лев Яковлевич действительно прав?

Наконец рация заработала. Первое, что нужно было сделать — установить связь со штабом дивизиона. На вызов штабная радиостанция ответила сразу.