И, к счастью, предательство господина (ну или по крайней мере, господского рода) или уж тем более Родины среди аристократов огромная редкость.

Но мне «повезло».

— Ладно, ведите эту сладкую парочку, — выслушав дознавателя и пробежав глазами по отчёту, в котором упоминались и результаты допросов других пленников, я тяжело вздохнул.

— Обоих сразу, ваше сиятельство? — удивлённо проговорил Лихарев.

— Да.

— Хм… Заинтриговали. После Николя Закази я с нетерпением ждал возможности вновь увидеть от вас мастер-класс добычи информации! А тут сразу на двоих!

— Ты не распаляйся так, — хмыкнул я. — С Закази иначе бы не получилось быстро выбить хоть что-нибудь ценное. К тому же, сам видишь, к чему всё это привело.

— А к чему, ваше сиятельство? — беззаботно пожал плечами Лихарев. — Мы одолели врага без потерь.

— Так-то оно так… Но сейчас я хочу попробовать договориться.

— Договориться? — на сей раз опешил Шарапов. — При всём уважении, господин, эти люди предали нас, и…

— Хватит! — я поднял ладонь. — Я прекрасно знаю, что они сделали. И прощать их уж точно не собираюсь. Всё, довольно слов. Ведите.

Может быть, кого-то это и удивит, но иногда я становлюсь немного кровожадным. Особенно, когда речь заходит о тварях, угрожавших моей семье. Тех, кто хотел нас уничтожить! Особенно, когда мы лично ничего плохого этим людям не делали. Предательство Холецкого и Ласькиных — это не вынужденная с их стороны мера. Их рода сами решили стать княжескими…

Ах! К Форкху их! Я считаю себя весьма рассудительным и вполне способен поставить себя на место противника, чтобы прочувствовать его мотивы, понять его. Но сколько ни занимайся подобным анализом, всё равно приходишь к одному единственно верному выводу:

Если ты готов кого-то убить, будь готов умереть сам.

Иначе это не работает.

А если ты готов забрать жизнь не только своего врага, но и его семьи…

И всё же, мне не хочется пускать под нож несколько родов. Я ж не маньяк какой-то. Да и невыгодно это. Правитель не должен показывать одну лишь силу. Кроме силы, нужно демонстрировать и мудрость.

А иногда и милосердие.

Особенно, если это милосердие принесёт жирные плоды.

Прогнав все эти мысли в своей голове, я смог унять бушующие эмоции молодого тела, к тому времени, когда двух аристократов ввели в допросную.

На обоих были надеты наручники, блокирующие жи́ву. Оба имели вид весьма потрёпанный. Ласькин — высокий и худой мужчина со спутанными длинными чёрными волосами и бородой походил на бродягу. Холецкий шёл, сгорбившись, что для его мощной фигуры, казалось, чем-то противоестественным.

Обоих усадили напротив меня. Слева от меня разместился Шарапов, а два дознавателя замерли возле двери.

— Так и будете сидеть, носы свесив? — ровным тоном спросил я.