Ещё я всё время представляю, как она лежит мёртвая в какой-нибудь канаве, но стараюсь не думать об этом, изо всех сил стараюсь. Как только поправлюсь, пойду её искать. Я обещала себе, что сделаю это, и я это сделаю.

Мама сегодня пришла и прочитала мне письмо от папы. Я уже так давно не видела папу, что мне стало трудно вспомнить его лицо. Я попыталась услышать его голос, когда мама читала письмо, но тоже не смогла. Он пишет, что на рождественский обед у них была варёная солонина и картошка из консервных банок. Они надели шапочки из газет, пели рождественские песни и думали о доме.

Это всё было так грустно и так страшно далеко. Когда мама закончила читать, она тоже стала грустной. Я видела, что ей хочется плакать, но она себе не позволила.

Среда, 19 января 1944 г.

Я планировала всё много дней, всё прорабатывала и собирала всю свою смелость, чтобы это сделать. И сегодня я это сделала. Но всё получилось совсем не так, как я планировала.

У меня всё лучше получается врать. Я сказала маме, что просто хочу прогуляться и подышать свежим воздухом, что не могу больше сидеть дома. Я ныла и ныла, и мама наконец сдалась, но только потому, что сегодня ясный солнечный день, так она сказала.

Она закутала меня, как будто я собиралась ехать в Арктику: перчатки, шапка, шарф, пальто и всё остальное – и велела мне не стоять на ветру. Мне пришлось пообещать, что вернусь домой через час. И я пообещала – а сама скрестила пальцы за спиной, чтобы пообещать не взаправду.

Пролезть через проволоку оказалось не так уж трудно. Никого не было, и меня не заметили. Я просто проползла под ней и пошла через поле к дому, прячась за изгородями, чтобы меня не было видно от дяди Джорджа.

Дом выглядел ужасно пустым и заброшенным, когда я добралась туда: куры не копаются повсюду, ни одного гуся на пруду. Я звала Типс так громко, как только осмеливалась. Заглянула во все места, где, мне казалось, она может прятаться: в амбар, коровник, доильню, свинарник. Потом я вспомнила, что одно из любимых мест для сна у Типс всегда было на сеновале наверху, в сенном амбаре. Я прошла по заброшенному двору и уже забиралась по лестнице на сеновал, когда услышала снаружи голоса. Судя по ним, людей пришло двое, и они были американцами. И тут я почувствовала, как внутри меня поднимается чих и мне никак его не удержать, просто никак. Кажется, я никогда в жизни так громко не чихала.

Я не смогла придумать ничего другого: просто легла на сеновале, набросала на себя сено, чтобы оно меня полностью закрыло, и постаралась не дышать. Я слышала, как они заходят в амбар, как поднимаются по лестнице. Потом на несколько секунд стало тихо. Я уже думала, что мне удалось спрятаться, как вдруг меня схватили за сапоги и вытащили наружу. На меня сверху вниз смотрели Ади и Гарри.