Он посмотрел ей вслед – высокая, выше среднего роста, длинноногая, прямые темно-русые волосы лежат на ровной и тонкой спине. Узкие черные брюки красиво обтягивают стройные бедра.

Вслед за ней тянулся запах неброских легких духов, пахнущих почему-то морской волной. Или – свежим ветром, что ли?

Он вошел в кабинет и принялся за работу. Больше о длинноногой попутчице он не вспоминал – ни разу за весь оставшийся рабочий день.

А Марина лила слезы в женском туалете. Не заметил. Ничего не заметил. И не замечал никогда! Все ее старания пошли прахом. И новые кофточки, с трудом выкроенные из зарплаты, и ботиночки с узким носом – изящные, словно кукольные. И помада, и тени, и французские духи.

Наверное, Лариска права – раненый. Подстреленный. Сбитый летчик, как говорят сейчас. Не до любви ему и не до романов. И единственное, что будет правильным, – выбросить Светловецкого из головы. Выбросить сейчас и навсегда – вместе с его голубыми глазами, упрямым ртом, ямочкой на подбородке, широкими плечами и белым свитером в крупную косичку – катитесь, уважаемый, колбаской. По Малой Спасской. А можно и по Большой. И без остановок!

Не судьба нам, видно… Не судьба. Вы – в свое одиночество, а я в свое. Каждый кулик в свое болото. Большой привет!

Легко сказать! Не выходил он из ее бедной и глупой головы – ни днем, ни ночью. Только теперь страдать она перестала. Ну или почти перестала. Потому что поняла – безответная любовь вернула ее к жизни.

Снова все стало небезразлично. Появился вкус у кофе и пирожных. Снова стало интересно рассматривать журналы мод и заглядывать в магазины с косметикой.

Она начала смеяться и радоваться простым и прекрасным вещам – солнцу, дождю, снегу, запаху сдобы, дразнящему из уличной кофейни, новой книге, розе на длинном стебле, купленной ею в ларьке у метро – а просто так, что бы порадовать себя. Вот так!"

"Она словно очнулась от долгой зимней спячки. Или проснулась, как та, спящая в хрустальном гробу, принцесса, – от поцелуя. Хотя никакого поцелуя не было и в помине. Просто она начала жить. И на все остальное ей было решительно наплевать – в том числе на собственного мужа, бестолково снующего перед ее глазами, словно назойливый сосед. Да и черт с ним! Он, конечно, ее раздражал, но жить не мешал – никто сейчас не мог помешать ее тихой радости. Ее почти счастью – я! Живу! Существую! Чувствую! Потому что я… Люблю! Вот, собственно, в чем секрет.