Необычайное дело, как эта истина раздражает столь сильно столь многих; неужели самого существования человека достаточно для рождения враждебной злости? Кажется, достаточно, о да, вполне очевидно. Дорогой друг, всегда находится некто, для коего твое моргание становится оскорблением, а улыбка вызовом. Для коего шутка - повод для подозрений, а смех смахивает на завуалированную насмешку. Резак, ты веришь, что мы во всем подобны?

- Подобны? Во всем?

- Смехотворное утверждение, мы ведь оба согласны? И все же… - он поднял не вполне чистый палец, - разве не верно, что от года к году мы способны изменяться так сильно, что наши насущные “я” несравнимы с “я” прошлыми.

Если закон подобия не правит даже нашими личными жизнями, как можно надеяться, что он будет править повсеместно?

- Крюпп, к чему все…"

"- Много лет назад, Резак, тогда именовавшийся Крокусом, мы не завели бы дискуссию, подобную вот этой. Да? Крюпп видит все, видит ясно. Он видит горе, но и мудрость. Боль и незакрытые раны. Некую долю отчаяния, все еще вращающуюся подобно монете - как же упадет она? Вопрос еще не решен, грядущее еще не определено. Итак, вернулся старый друг, давайте же выпьем, тем отдав грядущие мгновения дружелюбному молчанию.

- Тут Крюпп схватил кружку и высоко поднял над головой.

Резак улыбнулся и сделал так же.

- Монета вращается!

Резак побелел. - Боги, Крюпп!

- Пей, друг! Пей до дна неведомого и неизмеримого грядущего!

Он так и сделал.

***

Круг прекратил вращение, молочно-белая вода уже не лилась в канавки по сторонам. Яркие фонари погасли, погрузив помещение в полутьму, и она пошла в спальню, утирая руки полотенцем.

День, два - и она разожжет сушильную печь.

Было поздно, поэтому не хватало времени для обдумывания тяжелых, вязких мыслей, угрожавших подняться и овладеть усталым сознанием.

Главный их привкус - прокисшее сожаление, и никакими порциями чая его не смыть.

Царапанье у дверей заставил ее повернуться. Похоже, какой-то пьяница ошибся домом. Она не была в настроении даже отвечать.

Тут кто-то застучал костяшками пальцев, отчаянно, но тихо.

Тизерра отшвырнула полотенце, бездумно потерла ноющие запястья; потом выбрала со стола для замешивания глины скалку потяжелее. - Чужой дом, - сказала она громко. - Проваливай!

Застучали кулаком.

Подняв скалку, Тизерра открыла задвижку, а потом и дверь.

Через порог с глупой ухмылкой переступил мужчина.

Она его знала, знала долгие годы, хотя уже давно не видела. Опустила скалку, вздохнула: - Торвальд Ном. Ты припозднился.

- Извини, любовь моя, - отвечал он. - Я отклонился от маршрута. Работорговцы. Океанские путешествия, Тоблакаи, дхенраби, пытки и распятия, тонущий корабль…

- Не знала, что сходить за хлебом бывает так опасно.

- Ну, - сказал он, - вся буча началась, когда я услышал о долгах.