До рассвета немцы в лес не полезут, даже услышав все эти шумы. А с рассветом Сличенко и сам не собирался прятаться.

Около трех часов ночи гать была закончена, и капитан, приказав зарядить установки на твердой почве, сел в кабину первым. Было понятно, что он бы и за руль сел сам, но раненая рука ему этого не позволила. Перед машиной шли бойцы, указывая направление и проверяя, не расползся ли настил. Все было сколочено на скорую руку, но четыре установки и машину со снарядами гать выдержала.

Установки выехали на небольшой островок, приминая чахлые кусты.

Сличенко развернул реактивные минометы в сторону леса, навел, сверяясь с картой и компасом. Машина с боеприпасами на островке не поместилась, пришлось оставить ее на гати, а снаряды перенести на руках.

– А вы сомневались, – сказал Сличенко Егорову. – Вы даже, как мне показалось, надеялись, что я не успею…

– Вам показалось, – отрезал раздраженно Егоров.

Теперь, когда до залпа оставались считаные минуты, он почувствовал, что руки начинают мелко дрожать и желудок сводит судорога. Сейчас может произойти то, к чему он готовился всю свою жизнь.

И чего боялся.

Он знал, что рано или поздно должен будет сделать это, и даже смог себя убедить, что ничего такого особо страшного и преступного в этом нет. И понимал, что все равно рано или поздно кто-то отдаст приказ… Немыслимо иметь такую возможность и не воспользоваться ею… Во всем мире к этому относились как к неприятной, но вполне разумной возможности добиться победы.

Это папа римский в Средние века запрещал арбалеты как дьявольские механизмы. А в наше время…

Егоров попытался сплюнуть, но слюна была вязкой, повисла на губе, и Егоров торопливо стер ее носовым платком.

И все-таки ему было страшно.

Такого холодящего ужаса он не испытывал, наверное, никогда, даже на полигоне при испытаниях, когда вместе с бойцами шел по пораженной местности в прорезиненном плаще и понимал, что в любую секунду может…

Егоров полез в карман за папиросой, но вспомнил, что последние отдал бойцам, вместе с которыми проверял снаряды.

Если бы он просто получил приказ сверху и просто выполнил бы его, не задумываясь и не сомневаясь! Рутина, привычная армейская рутина подчинения и выполнения легко снимала всякие душевные переживания.

Но вот так, понимая, что приказа нет, что весь этот план родился в безумном мозгу (а Егоров уже не сомневался, что Сличенко безумен), что нельзя даже представить, чем обернется для сотен тысяч людей все то, что задумал командир секретной батареи, – все это наполняло сознание военинженера отчаянием и страхом. И страх этот ледяным крошевом заполнял мозг и душу Егорова.

Сличенко вернулся к лесу, приказал подчиненным построиться.