А он меня из-под земли достанет. — Так. Когда должны сделать операцию?

— Послезавтра. А сейчас срочно в больницу позвали. Ему снова стало плохо.

— И чего ждешь? — спрашиваю в недоумении. — Беги. Оставь все эти дела мне.

— Нет, Ник. Не хочу, чтобы Андрей Алексеевич вышвырнул меня, как Инну. Его нет на месте. Жду, отдам документы и уйду.

— Господи, Дан. Он же человек, поверь, из-за того, что ты побежала к отцу в больницу, он тебя точно не уволит.

— Откуда ты знаешь? — вопросительно выгибает правую бровь и выжидающе смотрит на меня.

Я не говорила ей о том случае в кабинете босса. Не говорила, что он со мной вытворял. Ни к чему ей знать подробности, даже если она моя лучшая подруга. Но слова Зверя я помню точно, помню, как он сказал, что не любит ложь. А Дана правду скажет, поэтому я уверена: босс ее поймет.

— Оставь. В конце концов, я и сама могу отнести. Мне не сложно.

Не сложно, но страшно. Но в этот раз я просто выбегу из кабинета, если он хоть один шаг ко мне сделает. Ну вообще... Он за этот месяц ни разу на меня внимания не обратил, хоть и каждый день сталкиваемся. Ведет себя так, будто вовсе не знает, кто я такая.

— Ник, я так боюсь, — говорит подруга перед уходом, а у меня сердце в груди сжимается.

— Всё отлично будет, я уверена. Твой отец сильный человек, и ты это прекрасно знаешь.

Дана уходит, а я жду прихода босса. Убираю лишние документы со стола, забираю нужные и направляюсь в кабинет Зверя. Будь что будет. Я его не боюсь, если честно, просто... Не хочу быть одноразовой игрушкой.

Мужчину замечаю сразу, как только выхожу из помещения. Кабинет Даны находится на противоположной стороне коридора. Босс хромает. И мне кажется — или его белая рубашка в крови?!

Он заходит в свой кабинет и захлопывает дверь, я бегу туда же. Без стука захожу внутрь.

— Господи, — закрываю рот ладонью, увидев, как босс сидит на диване, сжимает рукой живот.

Рукава рубашки закатаны до локтей, которые тоже в крови. Белоснежная ткань превратилась в красную, а сам мужчина рычит, сжимая челюсти.

Положив папку на стол, подхожу и без всякого стеснения расстегиваю пуговицы, чтобы понять, глубокая ли рана. Нужно вызвать врача, иначе он умрет тут от потери крови.

— Что ты... делаешь? — сжимает мою кисть.

— Пытаюсь помочь! — шиплю змеей. — Отпустите, мне больно! А если вы хотите тут сдохнуть, то пожалуйста, дело ваше.

— Дура! — бросает он злобно, но запястье освобождает. — Набитая.

— Ага, — бормочу себе под нос. Избавляю мужчину от рубашки, но... Тут нет никакой раны. Только огромный синяк.  — Черт! Рука, что ли?!..

Да, его рука порезана, и очень глубоко.

— Заживет. Пошла вон отсюда, — не замолкает, рычит.

Я лишь закатываю глаза, что для меня стало привычкой.

— Обязательно, — отвечаю так же грубо, как он.