Мулла лично посоветовал Славке-скульптору в групповухе свести Лизку с Гурьевым, а потом и еще с четырьмя новенькими – тоже московскими «интеллигентами» с длинным хером. Тем более что те с превеликой радостью согласились окучивать похотливую телку в белом халате: им-то только этого и не хватало; мужики от радости аж завыли, узнав, чего хочет от них Мулла.

Минут двадцать простоял Мулла под окнами лазарета. И поспешил к себе в барак лишь тогда, когда у Лизаветы выключился верхний свет и тускло замаячила настольная лампа. Сговорились!

* * *– Давай-давай! – шептала, постанывая, Лиза. – Здорово получается! Трахни меня, Сереженька, трахни как следует! Вспаши меня! Пропори меня насквозь! А ты, Славчик, давай своего хорошенького мне в ротик, дай я его пососу, дай скорее.

Харцвели с Гурьевым при этих словах воспламенялись еще больше и не могли нарадоваться на свою подружку. Гурьев-Бобыль обратил внимание, что толстозадая и пухлогрудая медсестра во время полового акта начинала громко наговаривать всякие скабрезности, чуть не матом ругаться. Эти заклинания, похоже, помогали ей распалиться. Да и он сам от этих слов приходил в необычайное возбуждение. Они слиплись на больничном диванчике вот уже в шестой раз за этот вечер.

По очереди меняясь со Славкой местами, Гурьев вот уже больше часа безостановочно трудился над разгоряченной ненасытной плотью медсестры.

– Буравь меня, милый, врубайся в меня поглубже! – бубнила Лиза. – Воткни в меня свой кол! Какой же он острый, какой он горячий, какой твердый, какой длинный. Пошуруй там, во мне, уделай меня посильнее, чтобы я не встала. Обработай меня как следует!

И Сережка обрабатывал ее как мог. Он скакал на ней, ударяясь лобком о ее лобок, забивая свой ствол в ее недра до самого упора, руками мучая ее раскинувшиеся белые груди, пощипывая крупные напряженные соски, окаймленные большими коричневыми кругами, проводя ладонью по потному животу и крепко сжимая упругие мясистые ягодицы.

– Еще! Еще! – командовала Лиза. – Давай, любезный! Трахай меня, Сереженька, раздвинь руками меня пошире! Возьми мои губы там, раздвинь их, почувствуй, какие они скользкие, горячие, набухшие… Славчик, миленький, ну давай мне своего соловья-разбойника в ручки. Я потру его, приголублю.

А Славик водил своим членом по губам Елизаветы Васильевны, стоя на коленях над ее изголовьем и наблюдая за тем, как Сережка-Бобыль в исступлении скакал на ней, помогая себе руками по ее просьбе.

И вдруг неожиданно Бобыля объяла мощная волна сладкой боли – член надулся изнутри и с силой изверг сильную струю. Лизино влагалище сжалось, крепко стиснув содрогающийся ствол. Новый всплеск сладостной боли пробежал по Сережкиным ягодицам и бедрам. И его дальнобойное орудие снова извергло новую бурливую струю спермы.