Дело он при мне в сейф запер и ключ в карман положил. Я из журнала Саблина выписал всех, кто был в прокуратуре с десяти до шести.

— Почему с десяти до шести?

— В десять мы вышли, в шесть прокурор Колченогов приказал кабинет вскрыть. Из тех, что в прокуратуре не работают, было несколько человек, все повестки отмечены. На момент исчезновения — следователь Васин из ГУВД и Кифарский.

— Кифарский?

— Да. Только он в журнале не отмечен.

— Откуда же ты…

— Мне Саблин сказал. Кифарский за Васиным на маши не приезжал, его Яковенко прислал. На минуту в приемную зашел, а потом ждал Васина в дежурной части, с Саблиным о том о сем тренькал, ну тот и не стал его отмечать, пустил по-свойски. Через десять минут они уехали. Кажется, я начал что-то понимать.

— Давай домой к Кифарскому, быстро!

— Где это?

— Возле Первого лицея, в Корабельном.

Город уже начинал просыпаться, улицы оживлялись. К парадному, где жил Кифа, мы подъезжать не стали — оставили «синюю птицу» в переулке неподалеку от школьного стадиона.

Помня об угрозе Сумарокову, действовать предстояло быстро, но осторожно. Я оставил Ордынского в подъезде, отдал ему «наган», а сам поднялся на третий этаж и позвонил. После вчерашнего провала без пяти минут алкоголик Кифа наверняка нажрался и теперь спал как убитый. На его побудку не оставалось времени. Думая о Сумарокове больше, чем о процессуальном кодексе, я коротким ударом выбил замок, что было не так уж и сложно, и ворвался в квартиру.

Бывшего своего одноклассника я нашел в ванной.

Он висел на шелковом бельевом шнуре, привязанном к трубе под потолком. Никаких следов насилия ни на его руках, ни на лице я не увидел.

Наружный осмотр трупа на месте его обнаружения производит следователь в присутствии понятых и с участием врача; так как я ни к какой из этих категорий не относился, то пришлось довольствоваться запиской на листке из школьной тетради:

В МОЕЙ СМЕРТИ ПРОШУ НИКОГО НЕ ВИНИТЬ. ВО ВСЕМ ВИНОВАТ Я САМ. БОЛЬШЕ ТАК ЖИТЬ НЕ МОГУ. 16.06.96 г. 23.00. А. КИФАРСКИЙ

Если записку писал действительно Кифа, то он поступил как истинный профессионал, указав дату и время смерти и тем облегчив работу коллегам. На столе стояла единственная пустая бутылка из-под коньяка и один стакан. Я знал, что Кифа может выпить гораздо больше. И по почерку — ровному, школярскому, — и по уборке, которую он произвел в квартире перед тем, как наложить на себя руки, можно было заключить, что сделал он это сознательно.

Была ли и моя вина в случившемся? Наверно. В том, что я не попытался вызвать его на разговор, не нашел времени посидеть с ним за одним столом после стольких лет разлуки и поговорить с ним по-человечески.

Он сам себе вынес приговор, устав жить в страхе. В этом были нерастраченные остатки его достоинства.