— Я, кажется, уже говорил, что отныне поместье — твоя забота?

«Ты занимаешься ими потому, что твой управляющий прибежал к тебе жаловаться!» — Наоми едва не огрызнулась в ответ, с трудом прикусив язык.

— Если Масахиро-сан расскажет, почему он считает, что я разоряю поместье, то, возможно, мы сможем как-то решить этот вопрос? — она вопросительно посмотрела на управляющего. — Вы могли бы сперва обсудить все со мной.

— Я был вынужден обратиться к Такеши-саме, — холодно отозвался тот. — Как к разумному хозяину.

Его слова — пощечина для Наоми. Не просто пощечина, а плевок в лицо. Они произнесены при посторонних, и нет никаких сомнений, что уже к вечеру слуги растащат их по всему поместью, передадут из уст в уста, и уже завтра сказанное выйдет за пределы поместья, разойдется по ближайшим поселениям; крестьяне расскажут торговцам, те — встретившимся на дорогах путникам…

Наоми взглянула на мужа: тот смотрел на нее, и в его глазах она видела осуждение. Он ничего не сказала, когда управляющий заговорил. Никак его не одернул. Не заставил замолчать. Не приказал уйти в дом, чтобы не слышали самураи и слуги. Она почувствовала, что заливается смущенным румянцем, и оттого заволновалась еще сильнее. Она покраснеет и будет напоминать провинившуюся служанку, а не почти-хозяйку-поместья.

Она поняла, что не дождется помощи от Такеши, не стоит даже и надеяться.

— И в чем же состоит неразумность моей жены? — Такеши, наконец, разлепил губы.

Верно, все же устал ждать, пока к Наоми вернется дар речи.

— Послабления для крестьян, господин. В честь вашей свадьбы. Тот год выдался неурожайным, наши хранилища изрядно оскудели за зиму. Мы не можем позволить отменять сейчас подати, — управляющий, казалось, только и ждал вопроса, чтобы вывалить разом все свое недовольство новой хозяйкой.

— Не отменять, а смягчить, — поправила его Наоми тихо.

Но никто ее не услышал — Масахиро-сан уж точно. Такеши, казалось бы, слегка повернул голову, когда она заговорила, но вел себя так, словно не слышал ее слов.

— Я говорил Наоми-сан, что это неразумно и нерачительно, но… — управляющий развел руками, словно показывая свою беспомощность. — Потому, господин, и пришлось сейчас отрывать вас от гораздо более важных дел по столь незначительным пустякам. Я прошу прощения, Такеши-сама, — договорив, он в пояс поклонился.

Наоми казалось, что у нее язык прилип к горлу — она вроде бы и хотела что-то сказать, но отчего-то не могла. Она чувствовала, как внутри закипает, поднимается волна жгучей ярости — на бессовестно лгавшего управляющего, на Такеши, который, очевидно, занял его сторону, на самураев и слуг, столпившихся вокруг и навостривших уши, но больше всего — на саму себя.