– Теперь вы говорите, что это невозможно, – но все же в двухтысячном году написали труд под заглавием «Методы распознания потенциальных правонарушителей на сексуальной почве по их почерку». В данной статье вы утверждаете, будто способны определить насильников, педофилов и прочих всяких извращенцев всего-то по их налоговым декларациям. Это ведь вы писали, не так ли?

Я помахал перед присяжными распечаткой.

Голдштейн тупо таращился прямо перед собой. Челюсть и губы у него беззвучно шевелились, после чего он едва заметно кивнул.

– Воспринимаю это как «да». Таким образом, доктор, учитывая только что данные вами под присягой показания о том, что определить сексуальное поведение по почерку невозможно, а также тот факт, что в двухтысячном году вы лично опубликовали статью, в которой утверждаете, будто способны определить не только потенциальных сексуальных преступников, но также их тип…

Я якобы перевел дух.

Вообще-то, это был еще не сам вопрос – пауза понадобилась, чтобы посмотреть на присяжных так, будто я жду от них продолжения своей речи.

– Вопрос, на который присяжные наверняка хотят получить ответ, таков: доктор, вы лгали в своей публикации двухтысячного года – или лжете сейчас? Когда вы соврали?

Вопрос, на который нет ответа, – самый лучший из вопросов.

Не важно, что док там скажет, все равно никто не поверит ни слову. Он просто повесил голову. Две чернокожие тетки в жюри изучали его с чуть ли не физическим отвращением. Остальные присяжные либо бросали на него сердитые взгляды, либо не смотрели на доктора вообще, предпочитая разглядывать собственные ботинки.

Никакой повторной экспертизы со стороны Мириам не последует. Ее записочка и подсказала мне всю эту идею.

Буква «Г» на желтой бумажке была написана практически так же, как и та «Г», на которой Голдштейн сосредоточился в своем отчете, а на поиски еще такой же буквы в ворохе документов много времени не ушло. Повезло, что она оказалась от судьи. Док Голдштейн стыдливо слился со свидетельской трибуны и занял свое место на задах зала."

"– Сегодня мне больше такого не вынести, – объявила судья Пайк. Вооруженный охранник вернулся в зал, чтобы проводить судью в ее покои. Заседание на сегодняшний день сворачивалось.

– Всем встать, – приказал судебный пристав.

Выходя, Пайк от души хлопнула дверью. Зал начал быстро пустеть. Была уже половина пятого. Мириам собрала вокруг себя свою шатию. Пиджак тяжело давил мне на плечи. «Развод» получился козырный, Волчек должен плясать от радости. Когда мой взгляд упал на него, я увидел, что он улыбается, а вот Артурас почему-то по-прежнему мрачен.

Когда из зала пулей вылетали последние репортеры, я увидел, что посреди выливающегося из дверей людского потока столбом стоит один человек. Арнольд Новоселич.