Еще более чужеродный. Недостойный. Преступный. Грязный. Оборотень.

Но не прийти я не мог.

– Данька! Привет, дорогой! – радостно восклицает появившаяся из кухни мама Таня. Я, безусловно, такой прием не заслуживаю. Но, как и раньше, жадно им наслаждаюсь. Пожарище внутри на время стихает. Обезболивающим бальзамом обволакивает плоть мягкое тепло. – Ты почему так долго не заходил?

Чтобы скрыть возникшую вдруг в руках дрожь, стискиваю пальцами купленного по дороге плюшевого медведя и неловко прижимаю его к груди.

– Здравствуйте… Эм-м… Так получилось… – смущенно улыбаюсь.

Охотно наклоняюсь, когда мама Таня тянется, чтобы обнять и поцеловать. Недостоин, конечно. Но и этим эгоистично упиваюсь.

– Ты к Рине? – спрашивает чуть позже, глядя на игрушку.

Я заливаюсь жаром. Виновато опускаю взгляд.

– Да… К ней, – сердце трещит вовсю, когда мама Таня замечает слабые следы не до конца сошедших после драки синяков и проводит по ним пальцами. – Как она?

Мама Таня с тяжелым вздохом отступает.

– Расстроена, конечно. Целый день лежит, – делится со слезами на глазах. Удары в моей груди резко учащаются. Выдаю шумный выдох и, вслушиваясь в тихий родной голос, напряженно застываю. – Столько готовилась к этому фестивалю… Последние недели сама не своя была. Так сильно еще не переживала никогда. Тренировалась на износ, а ела плохо. Четыре килограмма потеряла в весе. Шутки, что ли?

В тоне мамы Тани сквозит такое редкое для нее возмущение. А мне нутро выкручивает. Выбрасывает огонь в кровь. А в обратку уже летит настоящий бурлящий яд.

Из-за меня ведь расстроилась? Я ранил? Или все же не во мне причина?

Как узнать теперь? Как справиться с адским пламенем вины?

– Слушать никого не хотела, – продолжает мама Таня приглушенно. – Да и сейчас не хочет. Чуть что скажешь – все в штыки принимает. Пытаюсь объяснить, что она попросту истязала организм. Откуда силам взяться, столько энергии тратить и не есть толком? Падала ведь еще на репетициях. Регулярно. Руки, ноги – вся в синяках и ссадинах. Перед выступлением замазывать пришлось.

Вдох-выдох. Новые разрывы в сердечной мышце.

За свою жизнь я видел немало. Думал, что ужаснуть и пронять меня проблематично. Но тут, стоит лишь представить какие-то повреждения на Маринкином хрупком и нежном теле, сотрясает от зверского неприятия.

– Порывалась уже остановить эти истязания, ввести запрет... – признается мама Таня. О запретах из ее уст впервые слышу, оттого только сильнее пробирает. – Только она ведь никого не слушает сейчас. Выросла, мол… Свои шишки набивать решила. Плачет теперь. А мне все это как переживать? Сердце болит.

Смотрю на маму Таню и тупо бесцельно моргаю. Не нахожусь с ответом. Да если и нашелся бы… Сказать вряд ли получится, настолько все пережало внутри.